Наука и техника Наука и техника - Слова или вещи?
  14.12.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow Слова или вещи?
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
Слова или вещи?
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
25.10.2010 г.

(Вступительная статья)
Книга английского философа Э. Геллнера посвящена критическому анализу господствующей в настоящее время в Англии Оксфордской школы так называемой лингвистической философии, или философии лингвистического анализа.
Характерное для английских аналитиков понятие анализа более пли менее отчетливо впервые было сформулировано одним из самых крупных представителей кембриджской профессуры Джорджем Эдвардом Муром (1873-1958) еще в конце XIX века. Оно явилось своеобразной реакцией «здравого смысла» на явно ненаучную субъективно-идеалистическую берклеанскую философию, страдавшую внутренней логической противоречивостью, с одной стороны, и трансцендентальную направленность объективного идеализма английского неогегельянства с другой. Под анализом Мур понимал критическое исследование рассматриваемой теории с целью вскрытия ее внутреннего логического противоречия и опровержения приводимых в ее защиту аргументов.

В дальнейшей своей эволюции, однако, понятие анализа в английской буржуазной философии претерпело целый ряд метаморфоз. В философских взглядах Б. Рассела и раннего Л. Витгенштейна оно приобрело вид инструмента для построения п проведения логического анализа «языков» науки - формализованных систем знания, в том числе построенных аксиоматически, в которых имеется необходимое и достаточное количество знаков, обозначающих мыслительные процессы, а также правил для оперирования ими, и определения истинности, ложности или бессмысленности входящих в эти системы со- ответствующих высказываний. Наряду с важными научными результатами, достигнутыми в области математики, логики, в особенности математической логики, в философских рассуждениях кембриджских аналитиков, в общем не выходящих за рамки идеализма, часто обнаруживалась весьма сильная тенденция к крайне схоластическим и мистическим выводам (например, у Витгенштейна). Развитие науки отбрасывало в сторону не только отдельные философские положения кембриджских аналитиков, но и целые мыслительные конструкции, наподобие теории «логического атомизма», которые выдвигались с целью дать логико-философское объяснение мира. Многими буржуазными философами и языковедами эти факты нередко объяснялись игнорированием обыденного языка слов. По существу же, суть дела заключалась не в предмете исследования, а в идеалистической интерпретации явлений и в ненаучном, метафизическом методе исследования. Это вполне доказывается последующей историей английской буржуазной философии.
Вот уже более трех десятилетий анализом обыденного разговорного языка усиленно занимаются английские философы, обосновавшиеся в Оксфордском университете, Г. Райл, А. Айер, Г. Уорнок, Дж. Урмсон, П. Стросон и другие. Если кембриджским аналитикам в настоящее время большей частью приходится довольствоваться лишь традицией, то оксфордские философы не без основания полагают, что над Британскими островами ныне реет знамя лингвистической философии, которая культивируется и насаждается в Оксфорде.
Разумеется, нынешние представители оксфордской школы лингвистического анализа многое заимствовали у кембриджских аналитиков, в особенности у позднего Витгенштейна. В самой общей форме различие между оксфордскими и кембриджскими аналитиками, никогда, впрочем, не имевшими принципиальных разногласий, можно было бы определить, сказав, что у первых почти совершенно отсутствуют те положительные для развития некоторых отраслей знания элементы, которые были некогда (примерно до двадцатых годов нашего столетия) присущи последним. Представители лингвистической философии занимаются «анализом» обыденного разговорного языка слов, вернее, «анализом» современного английского языка, способов употребления слов.
В нынешний век бурного развития науки стремительными темпами движутся вперед логика, математика, математическая логика, лингвистика, в результате дальнейшей дифференциации и специализации знания возникают новые отрасли науки. Наряду с этим происходит как бы противоположный процесс интеграции, взаимопроникновение наук, появление смежных, «пограничных» научных теорий, в задачу которых входит комплексное исследование сложнейших закономерностей развития явлений природы, общества, человеческого мышления. Поэтому проблема научного анализа, равно как и проблема синтеза, приобретает ныне особо важный смысл.
Научное понятие анализа, в том числе и лингвистического анализа, неразрывно связано с прогрессом таких важнейших отраслей знания, как кибернетика, моделирование, теория информации, машинный перевод, математическая лингвистика. Несомненно, что и понятие лингвистического анализа, которым занимаются представители лингвистической философии Оксфордской школы лингвистического анализа, вполне может ассоциироваться с научным понятием анализа и при поверхностном знакомстве с указанной школой вызывать не только глубокий интерес специалистов, но и благоговейный трепет неспециалиста, скромно сознающего свое неведение в этой сложной отрасли знания. Э. Геллнер в своей книге «Слова и вещи» прекрасно показывает, что никаких оснований для такого трепета нет и что естественный интерес к «аналитическим» занятиям оксфордских философов при ближайшем знакомстве с ними сначала переходит в настороженность, а затем в справедливое возмущение.
Получив философское образование в Оксфордском университете, Э. Геллнер вскоре убедился в научной бесплодности интеллектуальных упражнений лингвистических философов и начал заниматься конкретными социологическими исследованиями, которые еще более укрепляли его в своих убеждениях. Геллнер выступил с рядом критических статей, показывающих ненаучный характер лингвистической философии. Эти статьи явились предметом острой полемики между автором и представителями оксфордской профессуры. Начав чтение курса по социологии в Лондонской школе экономики, Геллнер не прекращал собирать и осмысливать критические замечания для ниспровержения лингвистической философии.
Доминирующее положение этой философии обусловлено не научной обоснованностью выдвигаемых тезисов, а ее классовыми и гносеологическими корнями, соответственно, поддерживающими ее официально и создающими иллюзию ее научности, в сочетании с аналитической традицией, приобретшей уже прочность национального предрассудка и стимулируемого неискоренимой силой британского консерватизма.
Таким образом, книга Э. Геллнера «Слова и вещи», русский перевод которой предлагается советскому читателю, отнюдь не является плодом досужих размышлений ее автора. Геллнер серьезно обеспокоен тем обстоятельством, что лингвистическая философия в существе своем глубоко порочна и, если не свергнуть ее с искусственно сооруженного пьедестала незаслуженной славы, она может причинить непоправимое зло не только локального значения, но и в масштабах всей нации. «Я полагаю, что эта внушаемая и мнимая точка зрения, - пишет Геллнер о лингвистической философии, - приносит наибольший вред не «специалисту философу», который знает, как подвергнуть ее сомнению, а скорее большинству неспециалистов, усваивающих ее лишь «на ходу» (en passant). Именно неспециалист полубессознательно может принять точку зрения лингвистической философии на мышление и его роль в жизни. А при нынешних условиях набора студентов-выпускников это зло может принять национальные размеры».
Отлично зная лингвистическую философию, Геллнер шаг за шагом прослеживает ее основные принципиальные положения. Он старается не упустить даже незначительные на первый взгляд моменты, связанные с различием во взглядах отдельных представителей этой философской школы, специально останавливаясь и на таких вопросах, как отношение лингвистической философии к религии, социологии. «Слова и вещи» - это остро полемическое произведение, в котором автор впервые в историко-философской литературе делает попытку критически воссоздать всестороннюю и цельную картину одной из наиболее модных буржуазных позитивистских философских школ лингвистической философии.
Научно-критический анализ той или иной философской концепции с необходимостью предполагает выполнение по меньшей мере четырех условий: во-первых, аргументированного доказательства научной несостоятельности основных положений критикуемой теории; во-вторых, положительного, научно обоснованного решения исследуемых проблем; в-третьих, общей оценки исторического места этой теории в ряду историко-философских учений и определения ее связи с другими школами, в том числе социологическими и естественнонаучными; в-четвертых, глубокого вскрытия классовых и гносеологических корней критикуемой концепции.
Автору удалось более или менее в полной мере выполнить лишь первое условие. И хотя в книге меткие, остроумные замечания, тонкий юмор, нередко переходящий в тяжеловесный и едкий сарказм, весьма часто подменяют глубину критического анализа, в целом автор с большим знанием дела, в публицистической и остро отточенной литературной манере систематически наносит довольно ощутимые удары по коренным положениям лингвистической философии.
Основой основ лингвистической философии, определяющей ее существо, является решение ею вопроса о взаимоотношении между словами и вещами. Такая постановка вопроса есть, по существу, конкретное и специфическое проявление основного вопроса всякой философии, вопроса об отношении мышления к бытию применительно к лингвистической философии.
«Слова и вещи» - так назвал свою книгу Геллнер, верно схватив, на наш взгляд, центральную проблему философии лингвистического анализа,- тот фокус, в котором в конечном счете концентрируются наибольшие усилия приверженцев лингвистической философии. Но всякая проблема требует для своего решения четкой формулировки. Поэтому нам представляется, что более правильная постановка вопроса, вероятно, должна была бы принять следующую форму: слова или вещи? Что является первичным, определяющим, а что служит лишь вторичным, производным? Внимательное изучение лингвистической философии недвусмысленно свидетельствует о том, что ее представители, несмотря на целый ряд не имеющих принципиального значения оговорок, в конечном итоге всегда приходят к выводу об определяющей роли языка, слов по отношению к природе, вещам.
Более того, спекулируя на несомненном факте неразрывной органической связи языка и мышления, на важнейшей роли языка не только как средства общения между людьми, но и в сложнейшем и противоречивом процессе познания человеком предметов и явлений объективной действительности, они настолько абсолютизируют значение языка, что единственной задачей философии провозглашают его «анализ». Обо всем этом с незаурядным даром сатирика живо повествует Геллнер, удачно назвавший главные приемы подобного доказательства «четырьмя столпами», на которых покоится лингвистическая философия.
Первым и основным из них, которым, по справедливому замечанию автора, буквально пронизана вся лингвистическая философия, он называет «доказательство, или аргумент, от парадигмы». Смысловая суть этого «аргумента» сводится к попытке изобразить объективный мир как нечто, находящееся в прямой и непосредственной зависимости от существования языка, предметы объективной действительности - как зависящие от существования слов, обозначающих эти предметы, а многоразличные состояния предмета - от некоторой определенной системы формообразования одного и того же слова (парадигмы). Геллнер определяет «аргумент от парадигмы», как «доказательство от действительного употребления слов к ответу на философские проблемы или от конфликта между действительным употреблением слов к ложности философской теории» (стр. 45).
Чтобы не оставалось никакого сомнения в идеалистической сущности «аргумента от парадигмы», сошлемся на примеры «доказательства», приводимые Геллнером. «Например, - пишет он, поясняя указанный «аргумент», - «доказательство» существования материальных объектов на основе того факта, что в нашем языке употребляются слова, относящиеся к материальным объектам, или «опровержение» теории, согласно которой мы никогда не узнаем о чувствах других людей на основании того факта, что мы обычно употребляем язык, в действительности сообщающий лишь то, что мы делаем» (стр. 45-46). Три остальных «столпа» Геллнер называет «обобщенным вариантом натуралистической ошибки», «контрастной теорией значения» и «полиморфизмом». Они также свидетельствуют об идеалистическом и метафизическом характере лингвистической философии.
Игнорирование объективных закономерностей развития природы, общества и человеческого мышления характеризует лингвистическую философию как одно из проявлений современного позитивизма. Если махисты в конце XIX и начале XX столетий пытались «обеспредметить» философию своими заявлениями, что философия не нужна, что «наука сама себе философия», и призывали изучать лишь некие «нейтральные» «элементы мира», если логические позитивисты начиная с двадцатых годов настоящего столетия и до сего времени тщатся свести философию к логике, к логическому анализу, то лингвистические философы, развернувшие свою деятельность в тридцатых годах, сводят философию к «анализу» обыденного разговорного языка, в результате которого должны быть приняты все профилактические меры против постоянно существующей опасности возникновения двусмысленных пли бессмысленных выражений, относящихся к «метафизике» и не поддающихся непосредственной чувственно-опытной проверке. Постановку и решение мировоззренческих вопросов представители лигвистической философии отвергают как «основной порок мышления», как «метафизику».
Став перед необходимостью каким-то образом определить свое отношение к окружающему нас миру, лингвистические философы выдвигают лозунг «Мир ость то, что он есть». Однако здесь имеет место любопытное превращение: отказ от изучения объективных закономерностей приводит к отсутствию незыблемой объективной основы теории и сводит на нет ее объективную ценность, широко распахивая дверь перед различного рода субъективистскими извращениями. В книге Геллнера хорошо показано, как лозунг «Мир есть то, что он есть» на деле принимает другой вид, а именно «Мир есть то, чем он кажется». Автор остроумно замечает, что «лингвистическая философия похожа на волшебное зеркало, в котором каждому предоставляется возможность видеть то, что он хочет видеть», а при таком подходе, подогревающем субъективистский произвол, «можно подогнать содержание в зеркале таким образом, чтобы оно содержало именного, что пожелают» (стр. 141, 142). Конечно, субъективно-идеалистическая трактовка мира ничего общего с наукой не имеет, а потому и не может дать научного решения проблемы, при каждой такой попытке лишь подтверждая свою беспомощность.
Научная значимость любой теории в конечном счете определяется ее практическими результатами, которые должны вносить вклад в общую сокровищницу знаний, способствуя тем самым прогрессивному развитию науки, развитию всего общества. Лингвистическая философия является бесплодной как в научно-теоретическом, так и в практическом отношении; проповедуемое ею субъективно-идеалистическое мировоззрение схоластично. Нельзя не согласиться по существу с вопросом, который ставит Геллнер в связи с этим мировоззрением, - вопросом, прямо скажем, весьма ядовитым для лингвистической философии: «готов ли кто-нибудь утверждать, что оно разрешило какую-либо крупную, до того не поддававшуюся решению философскую проблему?» (стр. 251)
Ближайшее ознакомление с лингвистической философией не оставляет никакого сомнения в том, что она не только не способствовала приращению знаний, но всячески препятствует ему. Об этом прямо свидетельствуют откровенные признания самих представителей лингвистической философии. При этом следует отметить, что вряд ли кого-нибудь из них можно заподозрить в излишней скромности или самокритичности. Объявив, с легкой руки Витгенштейна, все предшествовавшие философские теории лишенными смысла, лингвистические философы претенциозно заявляют о том, что лингвистическая философия якобы представляет собой революцию в философии, на том «основании», что она в отличие от всех прежних философских систем концентрирует внимание на изучении языка, на своеобразной «терапии», то есть излечении от бессмысленностей, которые могут возникать при употреблении слов.
В 1956 году в Лондоне вышла изрядно нашумевшая тогда, но к настоящему времени уже успевшая прочно обрести скандальную славу специальная книжонка под громким названием «Революция в философии» - сборник статей ведущих представителей лингвистической философии. Статьи эти ранее передавались по третьей программе Би-би-си, рассчитанной на «среднего интеллигента». Айер в своей статье «доказывал», что всякая попытка рассматривать философию как науку есть «метафизика», ибо все знание о мире дают нам конкретные науки, которые исчерпывают действительность. «Но чем же в таком случае занимается философ?» - спрашивал Айер и без обиняков отвечал: «Единственное дело, которое он может делать, - это действовать как своего рода интеллектуальный полицейский, следя за тем, чтобы никто не нарушил границы и не прошел в область метафизики» («The Revolution in Philosophy», London, 1956, p. 78-79).
Откровенное признание Айера до конца разоблачает миф о «революции», якобы произведенной в истории философии представителями лингвистического анализа, и в то же время вскрывает смехотворные заявления этих «интеллектуальных полицейских» о «нейтральности» лингвистической философии. Важничанье пустышкой и борьба против общих научных понятии, которая направлена против научной философии, и прежде всего против диалектического материализма, - существенная черта лингвистической философии. Под видом борьбы против метафизики она борется против научного мышления. В книге Геллнера обоснованно доказывается антиинтеллектуализм и выхолощенный формализм лингвистической философии. «Широкая публика часто полагает, что лингвистическая философия - это нападение на метафизику, - отмечает Геллнер. - Но метафизика служит здесь только для отвлечения внимания. На самом же деле это нападение на мышление» (стр. 257). Автор метко характеризует лингвистическую философию как «философию джентльмена», слишком высоко ценящего свое умственное спокойствие, чтобы затруднить себя решением тех сложных «метафизических» задач, которые ставятся прогрессивным развитием науки и общественной жизни. Для того чтобы заниматься лингвистической философией, не требуется знания науки, достаточно лишь иметь желание и время дотошно копаться в оттенках обыденного употребления слов и испытывать пренебрежение к созданию цельной картины мироздания, к подлинно научным рассуждениям и идеям. Нельзя не согласиться с Геллнером, когда он пишет о приверженцах лингвистической философии, что «если бы философия была содержательной, то им пришлось бы признать свою непригодность к роли ее профессиональных наставников» (стр. 200).
Среди большого количества странностей, которые характеризуют лингвистическую философию, одна из них занимает особое место. Речь идет о ее теории познания, эпистемологии. В любой философской теории теоретико-познавательные проблемы играют важную роль; решение этих проблем составной частью входит в решение основного вопроса философии. Вместе с тем для любой теории познания совершенно необходимо признание субъекта и объекта, выяснение взаимоотношения между которыми составляет ее сердцевину. В научной теории познания это взаимоотношение трактуется как активная практически-производственная материальная деятельность субъекта, направленная на прогрессивное преобразование объективной действительности. Практика является основой познавательного процесса и в конечном счете критерием истинности знания.
В лингвистической философии объектом изучения, вернее, «анализа», служит облеченная в языковую форму мысль, знание, рассматриваемое не как результат определенного процесса, а как нечто готовое, как некоторая интеллектуальная данность. Таким образом, в основной объект познания превращено средство познания, язык. Разумеется, язык, как и любое другое явление, может и должен служить объектом изучения определенной научной теории, например языкознания, но и в этом случае теория должна исследовать объективные связи и закономерности изучаемого явления.
Язык может исследоваться в самых различных аспектах - логическом, философском, физиологическом, математическом и т. д.
Лингвистические философы неправы отнюдь не в том, что они призывают к «анализу» языка. Их порок в этом случае заключается не в общей постановке вопроса, а в методе его решения. Отбрасывая один из важнейших компонентов теории познания - объект - (объективные связи и закономерности действительности), они остаются лишь с субъектом, с его готовыми языковыми формами и возможностями «патологии мышления» и нисколько не утруждают себя исследованием множества проблем, связанных с действительным анализом взаимоотношения между субъектом и объектом, которые вместе с таинственным исчезновением объекта естественно выпадают из их поля зрения. Но это есть, по существу, ликвидация теории познания. Приверженцы лингвистической философии не останавливаются и на этом. Многие из них всерьез рассуждают о том, что решение теоретико-познавательных проблем невозможно, что даже такая центральная гносеологическая категория, как истина, не поддается якобы общему определению. Они подвергают критике все известные им определения истины, в том числе и те, которые имеют широкое хождение за рубежом (семантическую концепцию истины, теорию когерентности, теорию корреспонденции и другие). Критика эта, как правило, носит огульный характер, без выявления рациональных зерен, которые действительно имеются в критикуемых теориях, и указания тех отраслей знания, в которых некоторые теории все же могут «работать» (например, семантическая концепция истины А. Тарского приемлема для «закрытых» формализованных систем знаний). Именно в этом смысле следует понимать замечание Геллнера о том, что «лингвистическая философия не имеет теории познания» и что «она... довольствуется лишь теорией, объясняющей, почему теория познания является излишней и невозможной» (стр. 158).
Вместе с тем в книге Геллнера хорошо показано, что лингвистическая философия со своим псевдострогим подходом к употреблению языка не только не противоречит религиозному мировоззрению, но и предполагает его, ибо допускает возможность веры. Автор прибегает здесь к своеобразному методу «доказательства от противного», который не всегда звучит убедительно. Так, если представители лингвистической философии отвергают необходимость проникновения в сущность явлений как «метафизику» и выступают против любой теории, так или пначе дающей общую картину мира, то, следовательно, по мысли Геллнера, любая антирелигиозная картина трактуется как философская ошибка. Это, разумеется, верно. Но верно и то, что эти философы признают вполне законной существование области религиозной веры. Если к этому добавить тот факт, что многие из них просто религиозно верующие люди, то вряд ли будет легко доказать, что брак между лингвистической философией и религией является неравным, ибо в этом случае коренной порок лингвистической философии заключается не в том, что она ограничивает, а в том, что она слишком много позволяет.
Советский читатель с интересом ознакомится и с теми страницами книги, где описываются: разъедающий скептицизм и «оригинальный, свежий мистицизм» представителей лингвистической философии; беспринципность в политических ситуациях; мнимое лечение от «интеллектуальных судорог», которыми для полного выполнения процедуры этим философам приходится искусственно заражать своих слушателей, чтобы было на ком практиковать свои «терапевтические» приемы.
Читатель легко заметит, что автор для подтверждения выдвигаемых тезисов о логической непоследовательности в рассуждениях представителей лингвистической философии, о манерах защиты ими своих собственных убеждений часто ссылается на личные впечатления, почерпнутые из встреч и устной полемики с ними. Эти впечатления, разумеется, не могут не включать в себя моменты субъективной оценки. Однако некоторые из них вполне можно бы было разделить с Геллнером.
Приведем одно из них. «Не удивительно, что ученики, продавшие свои души корифеям данного философского движения, а не только Витгенштейну, - пишет автор, - испытывают, как это можно наблюдать, очень сильное раздражение, когда они встречаются или не могут избежать встречи со скептиком со стороны. Им приходится подавить свои сомнения и неуверенность, что вряд ли может быть приятным. Вспоминать об этом - небольшое удовольствие. Действительные убеждения можно защищать спокойно, но насильственно навязанные убеждения, сопровождаемые страхом признаться самому себе в своей неуверенности, трудно защищать хладнокровно» (стр. 241-242). Личное наблюдение Геллнера удивительно точно ассоциируется с поведением Айера - одного из «корифеев» лингвистической философии во время его полемики с советскими философами, в которой довелось участвовать и автору этих строк, в период пребывания Айера в Москве, в марте 1962 года.
Кстати сказать, английская буржуазная пресса не осталась безучастной к московскому визиту оксфордского профессора. В то время, когда Айер со своими заранее. подготовленными лекциями выступал в Институте философии Академии наук СССР, Московском и Ленинградском университетах, лондонские газеты в мадригально-одическом стиле на все лады расхваливали «честного и непредубежденного» enfant terribee английской философии. В специальной серии «Галлерея портретов» газета «Санди таймс» 25 марта 1962 года поместила большую статью под заглавием «Айер среди марксистов», в которой не без излишней кичливости бойко вещалось о том, что Айер намерен «обучить русских» философии лингвистического анализа, что он, как всегда, преисполнен решимости вести борьбу до победы, ничего не поделаешь, таким уж его создала природа: «Он играет в шахматы, бридж, теннис... с такой решимостью одержать победу, которая нисколько не похожа на его готовность признать интеллектуальную ошибку, если ему на нее указали». И действительно, в своих лекциях и в ответах на вопросы Айер великолепно демонстрировал остро болезненное отношение к критическим замечаниям и редко встречающееся даже среди буржуазных философов упрямство в отстаивании даже явных ошибок.
В этой же статье приводятся два факта, весьма характерных для лингвистической философии и ее незадачливых приверженцев. Один из них служит подтверждением разъедающего скепсиса, охватившего лидеров этого философского течения, в частности профессора Остина. «Первый курс, лекций Айера в Оксфорде в 1959 году, - отмечается в статье, - носил название «Предложения и факты»; когда он заявил об этом покойному профессору Остину... то Остин ответил: «О боже! Ни один человек больше не верит в предложения, и я отношусь к очень из тех, которые все еще верят в факты». Комментарии как говорят, излишни.
Второй факт относится к диалогу, состоявшемуся между авторами газетной статьи и опубликованной Айером накануне отъезда последнего в Москву. Этот диалог начисто опровергает «непредубежденность» Айера по отношению к советским философам и отражает в концентрированном виде бездумно-нигилистическое отношение представителей лингвистической философии к великим философским творениям прошлого, в особенности к гегелевской философии, равно как и слепую приверженность к антинаучной философии субъективного идеализма берклеанского толка. «Айер не ожидает сколько-нибудь высокого уровня философской софистики со стороны советских коллег»,-пишет корреспондент и приводит слова Айера:
«Я думаю, что они зададут мне вопрос: не являюсь ли я идеалистом?»
«И что же вы ответите?»
«Я скажу, разумеется, нет; кто может верить в такую чепуху? То есть, конечно, если они будут иметь в виду идеалиста подобно Гегелю, но не подобно Беркли».
Отсутствие научно-теоретического подхода к постановке и решению философских проблем, глубокого историко-философского подтекста придало лекциям Айера в Советском Союзе, как, впрочем, и другим его философским работам, характер неоправданного умничанья. Вот почему не может быть двух мнений об этих лекциях. Они еще раз подтвердили, что канули в Лету времена, когда буржуазия, будучи восходящим классом, выдвигала из своей среды целую плеяду замечательных философов, выдающихся, светлых умов. В настоящее время она уже неспособна на это. Ныне у буржуазии нет светочей, остались, как выражались слушатели Айера, одни подсвечники.
По возвращении в Лондон Айер решил почему-то, что он является первым буржуазным философом, выступавшим с лекциями перед советскими слушателями, и поместил в газете «Обсервер» от 8 апреля отчетную статью о своем пребывании в Советском Союзе, озаглавив ее с присущей ему склонностью к помпезным и сенсационным фразам, так: «Прорыв диалектического занавеса». Здесь не место заниматься подробным опровержением целого ряда надуманных суждений, содержащихся в этой статье. Хотелось бы лишь указать на безосновательные иллюзии, возникшие у английского джентльмена от философии, особенно относительно умонастроений советской философской молодежи. «Щепетильно вежливый тон выражения критики» по своему адресу Айер воспринял как «ослабление жестокости» в защите своих позиций советскими философами, якобы осознавшими «свое невыгодное положение» (!?) Айер претендует также на то, что он выдвинул заслуживающие внимания «новые идеи». Суть дела заключается, однако, в том, что под своими «новыми идеями» Айер подразумевает те затасканные схоластические рассуждения, заимствованные из субъективно-идеалистических систем прошлого, которыми были переполнены его лекции и которые без помощи Айера изучаются советскими студентами с целью критики, как образцы недостаточно развитого, донаучного философского мышления.
«Они были очень обеспокоены тем, - пишет Айер о советских философах, - чтобы завербовать меня в число борцов за мир». Трудно понять, что хотел сказать Айер: то, что он не является борцом за мир, или подтвердить свое упрямство решительно ни в чем не соглашаться с советскими философами, или и то и другое вместе. Ясно одно - кто в настоящее время не борется за мир, за всеобщее и полное разоружение, тот обрекает себя не только на полную изоляцию, но и рискует оказаться в числе тех, кого справедливо осуждает гнев народов. Поведение Айера - яркое свидетельство того, что за вскрытой в книге Геллнера «Слова и вещи» гносеологической схоластикой лингвистической философии, ее «социальной невозмутимостью» нельзя не видеть неразрывно связанную с ней порочную практически-политическую деятельность ее приверженцев.
Наряду с несомненными фактографическими достоинствами книга Э. Геллнера страдает целым рядом существенных, коренных изъянов, которые следует иметь в виду при ознакомлении с нею. Важнейшим из них является отсутствие у автора научного мировоззрения и научной методологии, которыми должен руководствоваться каждый ученый, в том числе и философ. Нанося подчас весьма сильные удары по ненаучным взглядам представителей лингвистической философии, Геллнер ничего не предлагает взамен. У него нет своей четко выраженной научной позиции, поэтому и его критика неизбежно носит половинчатый характер. Геллнер критикует лингвистическую философию по существу средствами самой же этой философии, часто и легко обнаруживая в ней логические противоречия, субъективизм, догматизм, антиинтеллектуализм и мистицизм. Половинчатость критики заметна и в другом: справедливо критикуя лингвистическую философию за мнимый нейтрализм, автор нигде не доводит этой критики до конца, до вскрытия классовых корней этой буржуазной философии, ограничиваясь лишь заметками полуфельетонного характера.
Между тем без глубокого исследования социально-политического фона и классовой структуры общества - этой питательной почвы идейной целенаправленности
господствующего философского учения - вряд ли можно составить себе полное представление о причинах его существования и раскрыть подлинный смысл его основных постулатов. Правда, автор вскользь говорит о необходимости определения социальных причин и социальных последствий лингвистической философии, но его правильные утверждения о том, что представители этой философии чуждаются естественных и социальных наук, что они проповедуют лозунг: «Философия оставляет все как есть», остаются необъясненными.
Лингвистическая философия выражает не просто взгляды какой-то небольшой группы профессиональных философов. Она выражает интересы определенного класса, класса буржуазии, а именно либеральной буржуазии. Если крупная монополистическая буржуазия и ее идеологи ныне все больше объединяются под черным флагом антикоммунизма, травят и преследуют все передовое и прогрессивное, ведут курс на гонку вооружений и подготовку к войне, то колеблющаяся либеральная буржуазия развитых в промышленном отношении капиталистических стран занимает, как правило, весьма двойственную позицию. С одной стороны, боясь каких-либо радикальных социальных изменений, она скрыто выступает против социального прогресса, проповедуя необходимость ухода от решения актуальных, злободневных проблем. Этот трусливый консерватизм («оставить все как есть») роднит ее с крупной монополистической буржуазией. С другой стороны, она не разделяет экстремистских агрессивных устремлений воинствующего империализма и его сумасбродных планов подготовки новой мировой войны. Эта положительная тенденция, разумеется, заслуживает всемерной поддержки.
Но либеральная буржуазия делает это не потому, что в принципе выступает за социальный прогресс, а прежде всего потому, что не желает ставить на карту свое собственное существование ради корыстных интересов монополистической буржуазии, ибо не считает себя находящейся в первом вагоне поезда, пущенного историей под откос; она, видите ли, еще может подождать.
Многим представителям лингвистической философии как одной из разновидностей современного позитивизма свойственны постоянные колебания, характерные для либеральной буржуазной интеллигенции, не осознающей всемирно-исторической миссии пролетариата, великой освободительной роли пролетарской идеологии, не определяющей поэтому четко своей политической позиции и проводящей, как правило, страусову политику ухода от жгучих проблем современности, восполняемую копанием в дебрях пустопорожней схоластики. К этой группе людей относятся лингвистические философы. К ней принадлежит и Э. Геллнер.
Воспитанный на традициях буржуазной культуры, Геллнер, конечно, не лишен буржуазных предрассудков в отношении революционного пролетариата и его идеологии - марксизма-ленинизма. Бывший ученик оксфордских профессоров сохранил в себе солидную толику лишь негативного отношения к достижениям научной философской мысли. Не понимая научного содержания диалектического метода исследования, Геллнер толкует его лишь как игру в противоречия.
Для многих   современных буржуазных   «критиков» марксизма весьма характерно либо полное невежество в области марксистско-ленинской   теории, либо нарочито грубое искажение ее основных положений. К сожалению, Геллнер не является приятным исключением из этого круга буржуазных философов. В предлагаемой книге он, нисколько не заботясь об истинности высказываемых суждений, с апломбом бросает несколько «критических» замечаний в адрес марксизма. Замечания эти не выдерживают никакой критики; они столь примитивны, что для их полного опровержения  достаточно их просто изложить. Так, Геллнер проводит неуклюжую аналогию между тезисом об отмирании философии, который действительно имеет место в лингвистической философии, и марксистским положением об отмирании государства. «Марксизм полагает, - заявляет он, что государство, насилие имеет только одну причину - классовую борьбу. (Естественно, если бы это было так, то окончание классовой борьбы должно было бы проявиться в отмирании государства.)» Советский читатель легко увидит в этой фразе Геллнера крайне упрощенное понимание важнейшей социальной проблемы, - проблемы государственной власти и вместе с тем грубое искажение марксизма.
Марксисты действительно рассматривают государство, как и все другие социальные явления, исторически, в движении. Государство возникло там и тогда, где для этого созрели соответствующие социальные условия - классы и классовая борьба. II государство действительно отомрет там и тогда, где полностью исчезнут классы и классовая борьба. Но марксисты отнюдь не отождествляют государство лишь с насилием и не считают единственной причиной существования государства классовую борьбу. Сама классовая борьба есть следствие в конечном счете имущественного неравенства различных групп людей в обществе, и окончиться она может с ликвидацией этого неравенства. Геллнер, по всей вероятности, разделяет довольно широко распространенную в буржуазном мире точку зрения на государство вообще как на естественный атрибут общества. Но это, мягко говоря, неверно. Пример с советским государством, которое уже не есть государство в старом смысле этого слова н которое в настоящее время прочно стало на путь постепенного перерастания в коммунистическое общественное самоуправление через свое усовершенствование и укрепление, лишь подтверждает научную обоснованность марксистского положения об отмирании государства как орудия классового господства и опровергает взгляд Геллнера. Не менее примитивным является критическое замечание Геллнера о «двухъярусности» диалектического материализма. Отрывая материализм от диалектики, он пытается противопоставить их друг другу. Геллнер, разумеется, не приводит никаких   аргументов, да и вряд ли можно было бы их привести, в защиту своей точки зрения. Не понимая того, что диалектический материализм основан на незыблемом фундаменте объективных закономерностей, Геллнер пытается рассмотреть его сквозь призму лингвистической, философии. В результате получается совершенно необоснованное заявление  о якобы «двухъярусности»  диалектического материализма, которое не очень   остроумно придумано самим   Геллнером. Наконец, еще одно «критическое» замечание в адрес марксизма делается также по аналогии с лингвистической философией, на этот раз с применением обоих трюков  (отмирание государства и двухъярусность)  вместе. Однако количество здесь не переходит в качество - все остается на уровне прежней банальности и искажений. Правда, Геллнер не без фамильярности   замечает, что «для марксизма оскорбительно сравнивать его с лингвистической философией». Хотелось бы   лишь уточнить эту формулировку - для марксиста по меньшей мере странно, когда некоторые буржуазные философы, не задаваясь целью глубоко изучить марксизм, «опровергают» его самым невежественным образом, допуская в своих рассуждениях   элементарные ошибки,   непозволительные даже для первокурсника.
Указанные выше невежественные и грубые высказывания Геллнера в адрес марксизма лишены каких-либо оснований. Но они, кстати говоря, свидетельствуют и о том, что игнорирование марксистско-ленинской философии закрывает автору единственно научный путь для нанесения неотразимых ударов по лингвистической философии.
Вооруженный знанием основ марксистско-ленинской философии, советский читатель при ознакомлении с книгой Геллнера не остановится на полпути в критике лингвистической философии, равно как и в критическом осмыслении философской позиции самого Геллнера. Книга «Слова и вещи» содержит большой фактический материал для такой критики,- материал, разоблачающий лингвистическую философию, кризис которой свидетельствует об общем кризисе буржуазной идеологии, все больше раскалывающем ряды буржуазных интеллигентов и говорящем об их отходе от традиционных, превратившихся в тормоз для научного мышления, норм буржуазного миросозерцания.

В. Мшвениерадзе.

 
« Пред.
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam