Наука и техника Наука и техника - Введение Б. Рассела
  10.12.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow Введение Б. Рассела
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
Введение Б. Рассела
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
25.10.2010 г.

Книга г-на Геллнера «Слова и вещи» заслуживает благодарности всех тех, кто не может принять лингвистическую философию, модную сейчас в Оксфорде. Трудно заранее предугадать непосредственную реакцию, которую вызовет появление данной книги; сила моды велика, и даже самые неоспоримые аргументы оказываются неубедительными, если они не согласуются с ходячим мнением. Но, какова бы ни была первая реакция на аргументы г-на Геллнера, кажется в высшей степени вероятным - по крайней мере мне, - что они вскоре будут оценены по достоинству.

В первой части книги Геллнера дан тщательный анализ аргументов, на которые опирается лингвистическая философия. Геллнер начинает с изложения того, что называет «четырьмя столпами» теории языка, лежащей в основе рассматриваемой философии. Первый из этих четырех столпов он называет «доказательством от парадигмы». Это доказательство состоит в заключении от фактического применения слов к ответам на философские проблемы или от противоречий фактического использования слов к сложности философской теории. Г-н Геллнер приводит в качестве примера такого доказательства то, что, во всяком случае, некоторые из представителей лингвистической философии рассматривают как решение проблемы свободы воли. Когда мужчина женится без всякого внешнего принуждения, мы можем сказать, что «он сделал это по собственной свободной воле». Следовательно, имеется лингвистически правильное использование слов «свободная воля», и поэтому существует свободная воля. Нельзя отрицать, что это легкий путь разрешения многовековых проблем. Второй из четырех столпов состоит в выведении значений из фактического использования слов. Третий, названный «контрастной теорией значения», утверждает, что термин только тогда имеет значение, когда существует нечто, чего он не покрывает. Четвертый, названный «полиморфизмом», утверждает, что поскольку слова могут применяться по-разному, постольку невозможны общие утверждения о применении слов. Все эти четыре «столпа» предполагают, что обычная речь -святая святых и что нечестиво считать ее способной к усовершенствованию. А эту основную догму нет никакой необходимости доказывать.
Хотя первая часть книги г-на Геллнера превосходна и крайне необходима для обоснования его общих критических утверждений, последние главы кажутся мне еще более интересными. В них он исследует мотивы, которыми руководствуются защитники новой философии, и те результаты, которые она, по всей вероятности, будет иметь, если останется господствующей. Все то, что он хочет сказать в этих последних главах, я опасаюсь, может вызвать возмущение, хотя, по моему мнению, несправедливое. Лингвистическая философия, говорит он, «имеет перевернутое видение, которое трактует истинное мышление как болезнь, а мертвое мышление как парадигму здоровья». Исключается почти все, что действительно представляет интерес, и предписывается или невысказываемый мистицизм, или скучное толкование нюансов обычного употребления слов. Лингвистическая философия заманчива потому, что она отвергала науку и власть, и потому, что она вполне подходит для «джентльменов» в обществе, которое стало демократическим. По аналогии с вебленовской теорией «вызывающей бесполезности» Геллнер обвиняет общество и лингвистическую философию в «бесполезной тривиальности». Она считает, говорит он, что лучшим видом мышления является педантичное и скучное, что нужно воздерживаться от идей, поскольку они в общем являются продуктами легкомыслия и путаницы. Эта критика суммирована в афоризме: «Священник, потеряв свою веру, отказывается от своего призвания, философ, потеряв свою, определяет заново свой предмет».
За всей детальной аргументацией представителей лингвистической философии скрывается любопытная разновидность бесплодного мистицизма. В витгенштейновском «Логико-философском трактате» мистицизм еще имел некоторую субстанциальность, но со временем этот мистицизм постепенно стал более туманным и мелкотравчатым. Тем не менее остается существенная составная часть. Витгенштейн утверждал, что имеются вещи, о которых нельзя говорить. Этот взгляд, являющийся существенной частью всякого мистицизма, пародирует и отвергает г-н Геллнер в заключительном предложении своей книги: «То, что внушается намеками, и должно, следовательно, высказываться».
Что касается меня, то я во многом согласен с доктриной г-на Геллнера, изложенной в данной книге. Точка зрения, лежащая в основе лингвистической философии, время от времени проявлялась в истории философии и теологии. Наиболее логически и в наиболее полной форме она выступала у сторонников абеседарианской ереси. Эти еретики утверждали, что все человеческое знание есть зло, и поскольку оно основано на алфавите, то ошибочно даже учить азбуку. Карлштад, довольно оригинальный союзник Лютера, после принятия этой ереси «оставил всякое изучение священного писания и искал божественную истину в изречениях тех, которых все обыкновенные люди считали самыми невежественными из человеческого рода». В более смягченных формах подобные доктрины не являются редкостью. Изречение Паскаля: «Душа имеет своп резоны, которых не знает разум», легко приводит к подобным взглядам. То же самое можно сказать и о преклонении Руссо перед «благородным дикарем». Толстовское восхищение крестьянами и его предпочтение «Хижины дяди Тома» более интеллектуально утонченной литературе относится к тому же строю чувств. Оксфордские абеседарианцы не отрицают целиком человеческое знание, они только отрицают то, в чем нуждались первые классики-гуманисты, - то есть все то, что было открыто со времен Эразма. Это, несомненно, достаточно произвольная граница. Я не могу понять, почему мы не должны осуждать тогда и все то, что открыто со времен Адама и Евы или Гомера. Только при помощи лингвистического озарения можно прийти к выводу, что наука не нужна философу, и естественно предположить, что такое озарение с тем же успехом могло быть более всеохватывающим.
Когда я был мальчиком, у меня были часы с маятником, который можно было снимать. Я обнаружил, что без маятника часы идут гораздо быстрее. Если основная цель часов - идти вперед, то для них было бы лучше избавиться от своего маятника. Конечно, они уже не показывали бы времени, но это не имеет значения, если только можно приучиться быть безразличным к ходу времени. Так и лингвистическая философия, заботящаяся только о языке, а не о мире, подобна мальчику, который предпочитает часы без маятника лишь по той причине, что без него они ходили бы легче, чем прежде, и в более веселом темпе, хотя они уже не показывали бы времени.

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam