Наука и техника Наука и техника - Культ лисицы
  12.12.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow Культ лисицы
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
Культ лисицы
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
26.10.2010 г.

Современная философия началась с декартовского требования ясных и отчетливых идей. Лингвистическая философия аннулирует его. Она настаивает на неясных и неотчетливых идеях.
Это не совсем абсурдное требование. Оно основывается на интересной теории, а именно, что паши идеи, правила, управляющие нашими употреблениями слов, являются в действительности неотчетливыми, сложными, с неровными или неясными краями и что наши картезианские попытки сделать их точными, четкими и однородными или, еще хуже, интерпретировать наши старые понятия так, как если бы они уже были такими, ведет нас к путанице и к интеллектуальным «судорогам».

Наши понятия, будучи вербальной деятельностью сложных организмов в сложном социальном и естественном окружении, неизбежно должны быть неточными. Объединять и упрощать наши понятия - значит искажать их. Прежняя философия и представляет собой такое искажение.
Доктрина полиморфизма является в определенных отношениях наиболее удивительной и характерной чертой лингвистической философии. С известными целями она может быть также названа идиографизмом или гераклитеанством. Эта идея придает непомерное значение сложности, пестроте, неясности разграничительных линий и переходам понятий, своеобразной природе лингвистических форм и философских проблем. Наоборот, с всеобщностью обходятся с предельной осторожностью, если не с презрением.
Идея не столько в том, что обобщения должны проверяться на примерах, сколько в том, что обобщения
как таковые подозрительны или даже ex officio осуждены. Об ошибочности общей модели языка, или типа речи, утверждают не потому, что она оказывается плохой моделью, но потому, что она есть общая модель. Общность сама по себе трактуется либо как показатель ложности, либо по крайней мере как нечто вредное в философии. Лингвистические философы, по-видимому, не отрицали законность идеала общности в науках (хотя Райл и делает это в случае психологии: см. «Понятие духа», стр. 323), но их специальный взгляд на философию отличается именно тем, что в последней по крайней мере нельзя доверять общности и следует, вероятно, избегать ее в принципе.
Лежащая в основе всего этого идея состоит в том, что язык, так, как он употребляется, является чрезвычайно разнообразным и сложным, что в определенном смысле правильно: более того, философские вопросы и/или ошибки всегда, или преимущественно, или типично возникают из-за неправильного толкования разнородной лингвистической реальности, на которую ошибочно смотрят как на нечто, в чем можно найти примеры единственных в своем роде и простых моделей. Этот диагноз дополняет диагноз доказательства от парадигмы и т.д. Доказательство от парадигмы и контрастная теория показывают ложность философской теории через ее конфликт с обыденным употреблением и доказывают истинность точки зрения здравого смысла через его согласие с обыденным употреблением. Полиморфизм тогда объясняет искушение, которое порождается ошибочной философской точкой зрения, - погоню за простотой и общностью при объяснении нашего употребления слова пли понятия. Чтобы принять правильный способ действий, надо отказаться от этого, наблюдать лингвистическую сложность в ее полном богатстве, не обобщать, но разрушать общие модели.
Я различаю два типа полиморфизма. Я буду называть их «внутренним» и «внешним» (по отношению к понятиям). Лингвистические философы сами по себе явно не проводят этого различения.
Внутренняя сложность понятий состоит приблизительно в следующем: многие философы, даже если они и являются номиналистами и не считают, что понятие относится к единственной в своем роде вещи, тем не менее полагают, что понятия относятся или должны относиться к классу вещей, ограниченных определенным критерием. Этот критерий является тогда дополнительным значением этого понятия; вещи, удовлетворяющие этому критерию, если он вообще существует, являются его обозначением. (Конечно, одно и то же слово может иметь несколько отдельных критериев применимости, определяющих различные классы; эти классы являются концептуально различными. Когда слово имеет несколько значений - например, термин «рэкет» означает нечто, связанное с теннисом, но также нечто, связанное с бесчестными действиями, - мы имеем дело с двумя понятиями, которые в данном языке выражаются одним и тем же словом. Это просто случай омонимии.
Но традиционное предположение состояло в том, что понятие, если оно ясное, обладает одним критерием (который, конечно, может содержать некоторое количество условий в совокупности или даже как альтернативы) и что, если, с другой стороны, имеет место множество рядов критериев, мы имеем дело с омонимами. Третьей возможности не было.
Именно это предположение отрицается открытием внутренней сложности понятия. Такое отрицание является видом вдвойне сильного утверждения номинализма: не только значение терминов не является некоторой единственной в своем роде вещью, сущностью или формой, но не существует даже с необходимостью единственного в своем роде критерия применимости любого отдельного понятия. Если это так, то соблазн по отношению к логическому реализму, к вере в сущности как в корреляты абстрактных слов, подрывается вдвойне.
Одним из излюбленных примеров этого является само слово «игра».
Доказательство здесь таково: не существует единственного критерия или даже ряда критериев, которые соответствуют всем явлениям, обычно описываемым как игры. Однако это не случай простой омонимии, случайного употребления одного и того же слова для нескольких совершенно различных вещей. Игры в некоторых
отношениях имеют нечто общее. Когда появляется новый вид деятельности, в целом оказывается возможным, не прибегая к соглашению, решить, применяется к ним или нет термин «игра». «Полиморфический» диагноз, предлагаемый в этой ситуации лингвистической философией, таков: термин может очень хорошо применяться к целому классу объектов А, В, С и т. д. таким образом, что А имеет нечто общее с В, & В с, С, но А не обязательно имеет нечто общее с С. Они могут, как говорится, иметь «семейное сходство», как это бывает, когда можно узнать каждого члена семьи, и, однако, не обязательно, чтобы два члена семьи имели общие черты.
Более важным случаем, для которого утверждается полиморфичность, является понятие «мышление». Заявляют, что одним из корней того мнения, что мышление есть своего рода таинственный процесс, является предубеждение, что термины вообще и, следовательно, «мышление» в частности должны относиться к какой-то ограниченной вещи или процессу,- это предубеждение, препятствующее пониманию того, что «мысль» проявляется в большом разнообразии способов.
Внешняя полиморфичность понятий попутно отрицает предположения, что все типы слов или понятий употребляются сходными друг с другом способами. Утверждается, что это предположение было широко распространено, хотя и не выражалось явно в традиционной философии, и что ему может быть приписано большое число философских ошибок. Например, заявляют, что и известное онтологическое доказательство существования бога, и темное теоретизирование некоторых современных экзистенциалистов проистекают из ложного допущения, что «бытие», «существовать» функционируют аналогично терминам «пение» или «лаять». Профессор Райл популяризировал выражение «категориальная ошибка» как наименование взглядов, основанных на смешении одного типа употребления с другим.
Положительная теория, имеющая в основе отрицание сходства по типу различных вербальных выражений, такова: слова употребляются многими различными способами и для совершенно различных целей. И существует множество употреблений языка. Передача фактов является только одним из них. Имеет место, например, внесение предложений, отдача приказов, выражение чувств, осуществление юридически или ритуально значимого вербального акта, оценка шансов, признание красоты и т. д. и т. д. Утверждают, что традиционная философия, точно так же как она ошибочно допускала, что понятия внутренне однородны, ошибочно предполагала, что они все сходны по своему типу. Если традиционная философия и не утверждала, что понятия все одного типа, то она по крайней мере верила, что они все относятся к одному из небольшого количества типов, легко различимых и изолируемых.
Как об особенно удивительном примере ошибки, основанной на чрезмерно упрощенном взгляде на то, как работает язык, следует сказать о теории, согласно которой существуют универсалии, сущности, «интенциональные объекты», объективные ценности и т.д. Источник этой ошибки видят в скрытом предположении, что все осмысленные термины являются именами. Рассматриваемые сущности предполагались тогда в качестве носителей этих имен.
Отказ от единственного в своем роде, основополагающего, наилучшего или базисного языка является одним из существенных аспектов лингвистической философии, и доктрина полиморфизма представляет собой один из основных видов оружия, посредством которого проводится эта идея. Идея совершенного или основополагающего языка рассматривается в тесной связи с убеждением, что философ способен делать противоречащие здравому смыслу открытия в мире; так как если бы был такой каркас, лежащий в основе нашей мысли и нашей речи, то уточнение философом его понятий или терминов было бы в то же время указанием на то, что в действительности представляет собой мир. И наоборот, если бы философ был способен рассказывать нам, что в действительности представляет собой мир в отличие от того, каким он нам кажется, то слова, которые он употреблял бы при описании этой основополагающей реальности, также были бы основополагающим языком. Итак, лингвофилософский отказ от основополагающего языка и настойчивое требование придерживаться точки зрения здравого смысла на вещи (и невозможность философски корректировать здравый смысл) являются взаимно зависимыми друг от друга и оба зависят от требования существенного, неизбежного разнообразия употреблений языка.
Типы выражений не сводимы друг к другу. «Все есть то, что оно есть и не есть нечто другое». «Существует неопределенное число видов выражений». «Каждое предложение имеет свою собственную логику».
Как выявляется эта пестрота? Исследованием, тщательным и подробным, всех разнообразных реально существующих употреблений некоторого выражения пли целой группы выражений, связанных с определенной темой или проблемой. Это исследование, показывая нам сложность и действительный, реальный контекст и цель употребления терминов, будет, как утверждают, разрешать проблему.
Во-первых, если ясно полное употребление относящихся к делу терминов, то как могла оставаться проблема? Во-вторых, убеждая в крайней сложности, она освобождает нас от искушения искать «сведение» одного типа выражения к другому, выявляя невозможность и неуместность такой попытки.
Конечно, выявление всех относящихся к делу употреблений может и не быть достаточным. Страдающего философским недугом, несмотря на то что он видит все употребления и их контексты и функцию, и контекст и функцию в целом, может еще преследовать побуждение формулировать вопросы и идеи, которые нарушают сами эти функции и контексты. Это объяснение, утверждает лингвистическая философия, заключается в том, что скрыто, своего рода логически или концептуально неосознанно он  связан  некоторой неприменимой  или  чересчур упрощенной моделью того, как работают слова или как работает данный частный вид выражения, то есть связан некоторой неполиморфической   идеей, и он настаивает таком  своем подходе. Например, очень  естественно связанным моделью познания как своего рода (между умом и познаваемой вещью). Затруднения, которые появляются, когда эта модель применяется, например, к познанию прошлого, хорошо известны. Или возьмем модель любого вывода как дедуктивного рассуждения: известно, что, если она применяется к индуктивным выводам, она ведет к заключению, что выводы в отношении будущего никогда не оправданы.
Лингвистический философ, таким образом, должен не только тщательно разобрать, в сущности, бесконечный ряд реально существующих употреблений комплекса терминов, относящихся к данной проблеме, он может также оказаться вынужденным проанализировать бесконечный ряд других типов выражения, чтобы найти модель, которая вводит в заблуждение страдальца... Когда он делает это, проблема разрешена или предполагается разрешенной. Идея, что все философские проблемы «разрешаются» таким образом, имеет два достоинства. Она следует из натуралистической картины мира и функциональной картины языка, потому что какие же философские проблемы, кроме тех, которые разрешаются таким путем, могли бы быть? И, во-вторых, она неопровергаема: не известно, как долго придется разбирать позитивные примеры употребления и возможные ошибочные модели, и, следовательно, тот факт, что некоторые проблемы еще не разрешены, никоим образом не доказывает, что не существует пути их разрешения.
Некогда был фильм по «Тысяче и одной ночи», в котором актер-комик старался найти магическую формулу, чтобы сделать ковер-самолет, без конца наугад испытывая возможные формулы. Лингвистические философы, подобно этому, без конца стремятся найти ряд формул, которые, по выражению Витгенштейна, «выпустят муху из бутылки». Некоторые из них, возможно, полагают, что у них есть нюх, для того чтобы напасть на след формулы, не утруждая себя слишком долгим высматриванием ее.
Относительно полиморфизма стоит сделать несколько общих замечаний. Существует старая теория теологии и метафизики, которая утверждает, что эти дисциплины, так как они касаются объектов, которые не могут быть восприняты в опыте и концептуализированы нормальным образом, должны говорить об этих объектах «фигурально («analogical» way). Лингвистические философы, вдохновляемые полиморфическим взглядом на язык, также рассматривают обыкновенную, нетрансцендентальную философию как фигуральную по существу. Они смотрят на старую философию, которая старается сказать нечто, как на неправильное применение аналогии, когда в одном типе употребления языка видят другой и приходят в результате к бессмысленным доктринам, неразрешимым проблемам и т.д.
Например, имеет место ошибочная интерпретация мышления как вида внутреннего процесса, или абстрактных слов как имен (что приводит к теории универсалий), или моральной оценки как приписывания характеристики и т.д.
Как указывалось, лингвистические философы видят свою собственную задачу в подрыве таких аналогий и в извлечении от искушений потворствовать таким аналогиям, и в контроле над ними.
Можно сформулировать это следующим образом: прежняя философия допускала один язык и многие проблематичные «миры» или сферы. Лингвистическая философия признает множество употреблений языка в одном непроблематичном мире. Она заявляет о своей нейтральности относительно того, что представляет собой этот единственный мир (претендуя лишь на то, чтобы исследовать и описывать «языки» в нем), но в действительности она внушает определенную точку зрения на него.
Следствия этого воззрения совершенно ясны. Оно поддерживает нежелание устранять старые понятия в интересах четкости, логической непротиворечивости или прогресса или вводить новые под воздействием тех же самых соображений. Равным образом это воззрение поддерживает настоятельное требование о тщательности и детальном наблюдении в философии. Воззрение это, конечно, дает также опору для лингвофилософской теории разума и мышления как множества разнообразных явлений, а не как явлений одного типа.

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam