Наука и техника Наука и техника - Невозмутимая вселенная
  14.12.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow Невозмутимая вселенная
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
Невозмутимая вселенная
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
26.10.2010 г.

Что служит толчком к этой деятельности? Другими словами, что заставляет рассматривать ее как философскую проблему? Типичные ответы даются выражениями такого типа: замешательство, судороги, затруднение, парадокс. По Дж. Э. Муру, который оказал громадное влияние на это направление и вместе с Витгенштейном является его главным апостолом, хотя сам он, строго говоря, не лингвистический философ (он занимался лингвистической философией столь успешно, что избежал этого ярлыка), это не что иное, как замешательство, вызванное парадоксальными утверждениями других философов. Он открыто заявляет, что никогда не находил, будто мир сам по себе или наука выдвигают философские вопросы.

Заметим, что не только остаются совершенно невыявленными критерии того, с чего начинается эта деятельность, в той мере, в какой нам даны к этому ключи, они являются полуметафорическими, полупсихологическими: затруднение, замешательство. Но в данном случае не известно, и это часто бывает в лингвистической философии, как буквально понимать это. (Приводит ли к замешательству счет за никому не нужный товар?) Наименее психологическим из употребляемых терминов является парадокс. Профессор Джон Уисдом даже определял философию как логику парадокса.
Утверждаемая парадоксальность есть на самом деле исходный пункт, и типичное начало рассмотрения проблем лингвистическим философом состоит в том, чтобы выявить в (традиционных) философских теориях и проблемах приписываемую им парадоксальную природу: считается, что они, как правило, утверждают, что то, что мы знаем достаточно хорошо благодаря нашему обыденному рассудку, оказывается неистинным (например, что время нереально, что нет такой вещи, как причинность или красота и т. д.). Здесь, как и в других местах, лингвистическое философское течение обязано Дж. Э. Муру, который систематически выявлял парадоксальность философских теорий и вопросов, рассматривая их с преднамеренной педантичностью.
Это, конечно, дает нам ключ к непозволительным содержательным теориям о мире: тогда как все парадоксы могут быть подвергнуты «лечению» и являются показателями лингвистической патологии, непарадоксальные утверждения свободны от недостатков: мир является таким, как его описывают непарадоксальные утверждения, другими словами, он таков, каким его видит здравый смысл. Мир есть, по сути дела, то, чем он кажется. Эта доктрина, пока не всегда признаваемая, включается в критерии, которые служат началом философского лечения, «растворения», или «терапии».
Что представляет собой в равной степени неопределенный критерий завершения деятельности? Мы опять-таки получаем квазипсихологические корреляты критериев для начала - устранение замешательства, умственных судорог. «Муха выпущена из бутылки»; «никто больше не желает задавать вопрос», или «больше нет дела до того, какой дается ответ». Создается впечатление, что, как мир с необходимостью является здравомыслящим, непарадоксальным, невозбуждающим, так и идеал, установленный для преуспевающего философа, есть своего рода бесстрастие и невозмутимость. Все мухи выпущены из всех бутылок, не осталось ничего, из-за чего стоило бы волноваться,- во всяком случае, ничего в мире или ничего, что можно сказать о мире (в противоположность языку), а если что и осталось, то это не касается философии. Точка зрения на мир и на человека, заложенная в критериях завершения лингвофилософской терапии, является такой же естественной, как и та, что внушается критериями ее начала.
Социальный идеал невозмутимости превратился в принцип космологии: мир должен быть таким, чтобы оправдать невозмутимость...
Следует добавить, что при этом не предпринимается никаких попыток осмыслить тот факт, что всем людям и во все времена, даже одному и тому же лицу в разное время, парадоксальным кажется не одно и то же. Это считается очевидным. Или, скорее, когда «обыденному» обороту речи трудно придать смысл, это расценивается как подтверждение полиморфизма, или разнообразия и сложности обыденной речи. Если «философское» утверждение выглядит странным, то это подтверждает тезис, что философия парадоксальна. Можно, конечно, проиграть эту игру в обратном направлении, и некоторые метафизики старого типа делали это. Сложность обыденного языка была для них показателем его неадекватности, а трудность философских предложений указывала на их глубину.
Каждый волен избрать себе процедуру, которую он предпочитает. Это иллюстрирует тот факт, что парадоксальность философии, подобно другим идеям лингвистической философии, является скорее определением, чем идеей, и гарантируется и поддерживается другими элементами и процедурами системы.
Круг в игре становится особенно заметным, когда вместо того, чтобы говорить о «парадоксальности», лингвистические философы заявляют о «непонятности» философской доктрины. «Непонятность» подобного типа играет такую же роль, как парадоксальность, а именно дает толчок процессу, который только и позволительно завершить отказом от взгляда, которому приписывается парадоксальность или непонятность.
Академическая среда вообще характеризуется наличием людей, которые претендуют на то, что они пони-
мают больше, чем это есть на деле. Лингвистические философы произвели великую революцию, породив людей, претендующих на то, будто они не понимают, тогда как в действительности они понимают это. Некоторые достигают в этом чрезвычайной виртуозности. Тот или иной новичок в философии может умудриться не понять, скажем, Гегеля, но я слышал о людях, которые настолько преуспели, что они ухитрились не понимать писателей такой прозрачной ясности, как Бертран Рассел и А. Дж. Айер.
Но в этом имеется и серьезный аспект: решение относительно того, что «понимают» и что «не понимают», в действительности скрыто предполагает картину мира, которую готовы принять. Лингвистические философы заранее решили, что они понимают только установившееся обыденное употребление.
Наконец, посмотрим на третий замалчиваемый или полупризнаваемый фактор - на правила, управляющие деятельностью, пока она осуществляется, между началом и завершением. Утверждение, что «мы не знаем, что позволяет вылететь мухе из бутылки», предполагает, будто различные ходы и способы действий не играют роли, и можно пробовать все что угодно. Но это притязание на всеобщую эластичность нельзя принимать всерьез. Обычно наблюдается тенденция, во-первых, к напоминанию о нарушении парадоксального обыденного употребления (вообще обращение к аргументу от парадигмы и контрастной теории) и, во-вторых, к детальным исследованиям всей сложности обыденного непарадоксального употребления (призыв к полиморфизму); в-третьих, к определению или введению моделей, рассматриваемых в качестве приводящих к заблуждению, которые могут быть в умах тех, кого искушает парадокс (модели, приводящие к заблуждению, в том смысле, что выражение, функционирующее одним способом, функционирует и другим). Если, например, термин, который не является именем, рассматривается так, как если бы он был именем, тогда тщетно искать нарекаемого для имени, так же как тот, кто полагает, что «ничто» - это имя, может, говорят,
оказаться в затруднении относительно того, как можно «видеть ничто». (Что вы видите?)
Обращение со словом «ничто», как если бы оно было именем чего-то - когда в действительности вся суть употребления состоит в том, что слово должно передавать, что не существует чего-то, рассматривается как вид модели для философской ошибки: о (долингвистических) философах говорят, что они, очевидно, полагают, будто «причина», благодаря тому что она находится между двумя вещами, подобна цепи или что ощущение подобно вещи, или части вещи и т.д.
Относительно этих и сходных видов деятельности, которая составляет лингвофилософское исследование с начала до конца, следует сказать две вещи.
Они являются общими применениями аргумента от парадигмы, контрастной теории и полиморфизма и, следовательно, страдают от тех слабостей, которые мы уже обнаружили в этих идеях.
Например, разоблачение «парадоксальной» философской доктрины посредством ее конфликта с аргументом от парадигмы, то есть благодаря тому, что она противоречит обычному употреблению относящихся к делу слов, может упустить и, как правило, совершенно упускает суть дела. Нельзя показать глупость пли даже ошибочность (кто ошибается?) точки зрения, внушенной атомной физикой, что «столы не являются реально твердыми», в силу того соображения, что нормальное употребление термина «твердость» поясняется примерами поверхности твердых столов.
Утверждение, согласно которому «столы не являются реально твердыми», справедливо привлекает наше внимание к тому факту, что свойства небольших частей этого стола или даже стола как целого в определенных условиях не такие, как мы обычно ожидаем, прослеживая до конца все, что подразумевается в значениях «твердого», например стол или любая его часть остаются непроницаемыми, каким бы малым ни было тело, с помощью которого пытаются проникнуть.
Точка зрения, согласно которой «столы не являются реально твердыми», находится в конфликте только с прошлым обозначением «твердого», а не с его значением, или, скорее, она указывает, что обозначение обычно делается ошибочно. Это показывает, что для Целой области применения, которая, несомненно, вполне
достаточна для повседневной жизни, должно быть найдено новое значение. Применяя аргумент от парадигмы, лингвистическая философия систематически смешивает эти два момента и делает обычно действующие пределы обозначения главным и исключительным критерием значения, превращая тем самым в бессмыслицу не только всякий интеллектуальный прогресс, но фактически и функционирование языка.
Или возьмем пример, извлеченный из применения полиморфизма. Верно, хотя это и не относится к делу, что глагол «знать» применяется в соответствии с обстоятельствами весьма разнообразно. Требование знать Ллойд Джорджа выражает нечто совершенно отличное от требования знать Венецию, таблицу умножения или свой собственный разум. Несомненно, употребление глагола «знать» иллюстрирует, и притом полно иллюстрирует, полиморфический тезис. Оно, по-видимому, подрывает модели «познания», построенные философами прошлого,- такие модели, как связь между разумом и вещью или как строго правильный вывод, или как вспышка проникновения, или как накопление ощущений, и т. д. Оно может быть или любым, или ни одним из них, и ни одна из этих моделей не исчерпывает способов, в которых может употребляться глагол «знать».
Но насколько все это не имеет отношения к философским проблемам познания! Последние возникают как следствия и отражения социального и интеллектуального изменения, когда людям не ясно, какого рода авторитет, вне или внутри них самих, они должны принимать во внимание или предпочитать. Эмпиристская модель познания творит им тогда, чтобы они обращались только к опыту или к ученому-экспериментатору, переформулировали все вопросы таким- образом, чтобы ими можно было оперировать, и игнорировали или забывали вопросы, которые нельзя так переформулировать. Кантианская модель говорит им, чтобы они делали это только до некоторого пункта, и требует применения других критериев для ограниченного ряда специальных вопросов.
Эти модели, хотя они в действительности есть весьма упрощенные оценки того, как мы применяем слово «знать», а они вовсе не предназначались для подобной оценки,- дают основания для выбора, который должен быть сделан, и одно из этих оснований, безусловно, лучше других. Задача философии состоит в том, чтобы оценить соперничающие достоинства этих «моделей», если нам необходимо называть их таковыми, а не аннулировать их все на основании того факта, что они являются упрощенными и общими. Все интересные идеи (даже интересные идеи самой лингвистической философии) представляются, несмотря на отречения, упрощенными и общими. Их достоинства как моделей - вот что имеет значение. То, что они служат моделями, не имеет отношения к делу, и это неизбежно.
Лингвофилософские ответы на проблему познания, согласно которым слово «знать» применяется весьма разнообразно или употребляется для того, чтобы выразить гарантию истинности утверждения со стороны говорящего, не имеют отношения к затронутым вопросам (даже если они в известной степени и верны) и выявляют у тех, кто придерживается таких теорий, удивительную способность к неправильному пониманию того, в чем состоит проблема, и/или предпочтение наиболее тривиальной из возможных ее интерпретаций.
Описания того, «как мы употребляем слова», являются только нейтральными.
Философы старого типа вообще начинают с указания на то, какие понятия они собираются употреблять, и с выдвижения причин, почему эти понятия являются основополагающими для их мысли.
Лингвистические философы со своей стороны выдают себе carte blanche на применение всех понятий современного обыденного употребления без оправдания и без ограничения. Не являются ли обыденные употребления, которые должны быть описываемыми фрагментами словесного поведения, действиями в публично разыгрываемых языковых играх? И при описании мира, в котором эти действия имеют место, и при описании самих по себе этих действий не являются ли обыденные понятия, обыденное употребление которых гарантирует, что они «имеют применение», как раз таким типом понятий, который не требует оправдания? И наоборот, не следует ли оправдывать и объяснять с их помощью рассматриваемые в качестве общих все новые понятия?
Круг замкнут. Процедуры, так же как и критерии для их начала и завершения, гарантируют, что результаты будут подтверждать предрасположенность к тому, чтобы считать мир таким, каким он кажется, и к применяемым понятиям.

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam