Наука и техника Наука и техника - Взгляд в прошлое
  23.10.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow Взгляд в прошлое
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
Взгляд в прошлое
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
26.10.2010 г.

Появление лингвистической философии предвещалось Витгенштейном в его «Логико-философском трактате»:
«Правильным методом философии был бы следующий: не говорить ничего, кроме того, что может быть сказано, следовательно, кроме предложений естествознания, то есть того, что не имеет ничего общего с философией, и затем всегда, когда кто-нибудь захочет сказать нечто метафизическое, показать ему, что он не дал никакого значения некоторым знакам в своих предложениях.
Этот метод был бы неудовлетворительным для нашего собеседника - он не чувствовал бы, что мы учим его философии, но все же это был бы единственный строго правильный метод.

Мои предложения поясняются тем, что тот, кто понял меня, в конце концов уясняет их бессмысленность, если он поднялся с их помощью на них выше их (он должен, так сказать, отбросить лестницу, после того как он заберется по ней наверх).
Он должен преодолеть эти предложения, лишь тогда он правильно увидит мир.
О чем невозможно говорить, о том следует молчать.
То, что Витгенштейн говорит здесь о «правильном методе в философии», ему явно не удается осуществить в своем «Логико-философском трактате», где он не ограничивается высказыванием о вещах, которые не имеют ничего общего с философией, а лишь выявляют недостаток смысла в философских утверждениях. Наоборот, он произносит множество чрезвычайно характерных и явно философских предложений, бессмысленных с его собственной точки зрения, и затем, сообщая то или другое при их помощи, отрекается от них. Это и было известным «отбрасыванием лестницы», по которой он взобрался наверх.
В той мере, в какой метод, намеченный выше, действительно является определяющим признаком лингвистической философии, заключительные заметки в конце «Логико-философского трактата» оказались на самом деле пророческими. Лестницы больше не видно, и ее больше не признают. Иногда от нее открыто отказываются. Я убежден, однако, что лестница теперь снова вводится незаметно и/или предполагается; она одна дает цель и оправдание деятельности, которая единственно теперь практикуется. «Лестница» представляет собой, конечно, ряд взаимно подкрепляющих друг друга доктрин о мире, о языке и о философии: теория здравого смысла о мире, функциональная пли игровая теория языка, философские теории патологии, умерщвления или профилактики.
Без ряда мнений, основополагающих моделей или т. п., являющихся не чем иным, как отвергаемой «лестницей», практика, деятельность, признаваемая в качестве лингвистической философии, лишается каких-либо правил или критериев - критериев для начала или завершения терапевтической деятельности, правил, определяющих, что считать, а что не считать ходом в процессе игры.
Лестница пока остается, только она оказывается слегка замаскированной.
В одном смысле лингвистическая философия есть осуществление программы «Логико-философского трактата» постольку, поскольку она говорит о вещах, «которые не имеют ничего общего с философией», с тем чтобы выявить невыразимые истины относительно невозможности философии и отношения мира к языку. В другом смысле лингвистическая философия так, как она развивалась Витгенштейном в последние годы жизни и его последователями и преемниками, представляет собой доктрины «Логико-философского трактата». «Философские исследования» («Philosophical Investigations»)
являются одновременно и дополнением, и отрицанием «Логико-философского трактата». Дополнением в том смысле, что лигоистическая философия перенимает учение, согласно которому ничто не может быть высказано за пределами собственно языковой игры: ничего нельзя сказать, например, о ее общих условиях или о ее отношении к реальности. Нельзя говорить, выходя за пределы всякой речи; и, следовательно, поскольку это именно то, что философия, по предположению, могла бы говорить, то не существует ничего, что философия может сказать, но она может делать или показывать вещи. Эта идея, будучи программной в «Логико-философском трактате», является действительной процедурой большей части «Философских исследований», которые, таким образом, выполняют то, что было обещано в более ранней работе.
В другом смысле, однако, «Философские исследования» представляют собой отрицание того, что утверждается в «Логико-философском трактате». В иной работе утверждалось, что правильная языковая игра, пне которой осмысленное рассуждение невозможно, является единственной в своем роде. Более поздняя точка зрения заключается в следующем: ни одна языковая игра не имеет и не может иметь такого преимущества; ни один язык не может иметь свойства, приписываемые необходимому языку в «Логико-философском трактате»; многообразие возможных форм, компромиссы с конкретными целями и обстоятельствами являются существенным признаком языка, а не искажением его подлинной природы. Все сказанное о языке является случайным, за исключением, быть может, некоторых деталей, а именно отрицания абсолютности индивидуального языка (который был бы некоторого рода первичным, основополагающим и, следовательно, абсолютным видом языка, если бы это было возможно) или его превосходства.
Сущность собственно лингвистической философии заключается в отрицании возможности выхода за пределы языка, в утверждении случайностной, натуралистической, плюралистической точки зрения на язык.
Различие между программой «Логико-философского трактата» и реальной более поздней практикой состоит в том, что утверждения, употребление которых Витгенштейн рекомендовал в качестве программы в своем трактате, являются «предложениями естествознания», тогда как теперь эту роль фактически отводят предложениям «обыденного языка».
В реальной практике лингвистической философии редко, если это вообще когда-либо бывает, предложения естествознания высказываются в процессе разъяснения кому-либо таким образом, что ему «не удается придать смысл» какому-то выражению. И это не следует объяснять (по крайней мере полностью) тем, что некоторые лингвистические философы не знакомы с многими предложениями естествознания.
Действительное объяснение более существенно.
В «Логико-философском трактате» все правильные предложения мыслятся как предложения одного простого вида. Атомарные предложения рассматриваются как отражающие атомарные факты - понятие, которое представляет собой образное гипостазирование того факта, что коммуникация требует некоторого сопутствующего изменения между двумя сообщающимися центрами, а познание традиционно рассматривалось как коммуникация между фактом и разумом (пли, как у Витгенштейна, между фактом и языком). Тогда неатомарные предложения рассматриваются просто как повторения, комбинации и отрицания атомарных предложений, построенные из них и всецело обязанные им своей истинностью или ложностью. Предложения естествознания мыслятся как предложения именно такого типа, несмотря на свой внешний вид. Существуют довольно сильные аргументы  против такого взгляда на науку.
Витгенштейн сознавал, что обыденный язык даже не выглядит так, как будто бы он соответствует этой модели, но в период написания «Логико-философского трактата» он не придавал этому большого значения. Он коротко комментирует это:
«Человек обладает способностью строить язык, в котором можно выразить любой смысл, не имея представления о том, как и что означает каждое слово, так же как люди говорят, не зная, как образовывались отдельные звуки.
Разговорный язык есть часть человеческого организма, и он не менее сложен, чем этот организм.
Для человека невозможно непосредственно вывести логику языка.
Язык переодевает мысли. И притом так, что по внешней форме этой одежды нельзя судить о форме переодетой мысли, ибо внешняя форма одежды образуется совсем не для того, чтобы обнаруживать форму тела. Молчаливые соглашения для понимания разговорного языка чрезмерно усложнены».
В «Логико-философском трактате» Витгенштейн полагал, что обыденный («разговорный») язык является маскировкой реальной логической формы, единственной в своем роде и основной языковой игры или системы, играемой между языком и реальностью или человеком и реальностью. Несомненно, что маскировка практически приносит мало вреда, но следует иметь в виду, что она существует. Отклонения от осмысленности, философские псевдо предложения были, однако, отклонениями не от обыденного языка, а от логического каркаса, который, как утверждалось, лежал в их основе. Витгенштейн, по-видимому, не задавался вопросом в период написания своего трактата, как можно вообще отличить безобидную маскировку разговорной речи от философского предложения, в котором не удается придать смысл некоторым знакам. При условии того факта, который он подчеркивает, а именно что «соглашения... чрезвычайно усложнены», следует полагать, что никогда нельзя быть уверенным, сталкиваемся ли мы с очень усложненным соглашением или с выражением, которому недостает смысла.
С точки зрения его позднего учения в «Логико-философском трактате» допускается огромная ошибка, а именно предположение, что игралась и может играться только уникальная языковая игра. Все разнообразие, находимое в реальной жизни языка, представляет собой, согласно трактату, только «чрезвычайно усложненные молчаливые соглашения». Этим «чрезвычайно усложненным молчаливым соглашениям», запрятанным в подтезисы, отстоящие на три десятичных знака от основного аргумента «Логико-философского трактата», было суждено стать краеугольным камнем  новой и мессианской философии.
Ошибка «Логико-философского трактата», на обличение и исправление которого тратит свое время поздняя лингвистическая философия, заключается именно в этом понятии уникальной логической структуры, лежащей в основе всякого рассуждения. В обыденном рассуждении не следует видеть усложненные соглашения о лежащем в его основе каркасе, но надо рассматривать его так, как оно есть, как оно применяется в жизни. Это нечто, о котором устанавливались молчаливые соглашения, являвшиеся искаженной видимостью, теперь рассматривается не как субстрат, а как мираж и как ключ к патологии языка, другими словами, к старой философии.
В известном смысле диагноз здесь тот же самый: философские предложения - это такие предложения, конституентам которых не придан смысл. Но способ, которым «придается смысл», представляется теперь иначе: путем применения и большого разнообразия применений, а не путем «прикрепления» к «атомарным» составным частям мира, какими бы они ни были. Следовательно, бессмысленные предложения не те, которые отклоняются от приписываемого им субстрата, а, наоборот, те, которые, будучи введены в заблуждение миражом субстрата,, отклоняются от обыденного языка.

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam