Наука и техника Наука и техника - Здравый смысл
  23.10.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow Здравый смысл
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
Здравый смысл
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
27.10.2010 г.

Третья доктрина, которая оказалась существенной при подготовке оснований для лингвистической философии, была так называемая «философия здравого смысла» Дж. Э. Мура.
Не ясно, следует ли назвать Мура философом или педантом такого выдающегося дарования, которое позволило ему довести педантичность и буквализм до столь высокой степени, что это стало философией.

Его озадачивали, как он и сам признавался в известном отрывке, цитированном выше, не мир и не наука: его озадачивала только странность утверждений философов. Для его мысли характерны чрезвычайная педантичность, буквализм, тщательность, усердие. Беря утверждения философов буквально и исследуя их с огромным терпением, тщательностью и упорством, он находил их (что и не удивительно) несуразными. Он вообще считал, что драматичные лозунги содержат много утверждений, а не какое-то одно; некоторые из них явно ложные, а некоторые бездоказательные.
Он глубоко был убежден, что здравый смысл прав что большинство наших ясных убеждений являются верными, не требуют оправдания и не подсудны философии. Если угодно, скорее философию следует судить под углом зрения того, сопоставима ли она со здравым смыслом, а не наоборот.
Вследствие этого он был склонен полагать, что философия безразлична к жизни. Он твердо отказывался разделять общие сомнения. Явления, которые мы обычно в соответствии со здравым смыслом воспринимаем как достоверные, утверждал он, в действительности ipso facto являются достоверными. Декарт в свое время положил начало новой философской традиции, пытаясь сомневаться во всем. Мур положил начало другой философской традиции, твердо отказываясь сомневаться в чем-либо.
Прежде сущность философии заключалась в том, что, философствуя, мы были готовы подвергнуть сомнению то, что в повседневной жизни всерьез не могло быть поставлено под вопрос - будь то по практическим или иным основаниям. Я думаю, было бы трудно преувеличить полезность такого преднамеренно искусственного сомнения и постановки вопросов. То, что кажется несомненным и соответствующим здравому смыслу и в чем по практическим соображениям нельзя серьезно сомневаться, может тем не менее заслуживать сомнения. Оно может оказаться либо ложным, либо требовать изменений формулировки, либо нуждаться в обособлении от ложных идей, ассоциируемых с ним; или, даже если оно верное, сомневаясь в нем, можно выявить до сих пор не принимавшиеся во внимание возможности и перспективы. Философия «здравого смысла» Мура есть, по существу, насмешка над соглашением, что в философии мы воздерживаемся от веры: Мур отказывался оставить здравый смысл у двери вместе с зонтиком, когда он приходил, чтобы заниматься философией. Это был, может быть, смелый жест, и в конце концов он требовал большого общественного мужества - и мастерства - осуществить это таким образом, чтобы им восхищались и стремились ему подражать, а не наоборот.
Некоторые философы рассматривали умышленное воздержание от веры, от естественной склонности как саму сущность философии. Гуссерль называл его epoche - своего рода раскладыванием мира на кирпичики и воздержанием от решений, чтобы можно было прийти к наилучшей точке зрения.
Сущность идеи Мура - это своего рода перевернутая epoche. Он отказывается раскладывать мир на какие бы то ни было кирпичики.
Перевернутое epoche Мура, его убеждение или принцип, что вещи в общем представляют собой, по сути дела, то, чем они кажутся, вновь появляется у Витгенштейна и в собственно лингвистической философии, сопровождаемое объяснением, а именно, что утверждения, будто вещи радикально отличаются от того, чем они кажутся, представляют собой всегда злоупотребления языком. Короче говоря, у Мура проявляются многие особенности лингвистических философов, к которым он, однако, приходит не теми путями и не тем способом рассуждения, которые характерны для витгенштейнианства. По существу он делал то, для чего откровение Витгенштейна искало оснований.
Он ввел своего рода доказательство (предвосхищенное доктором Джонсоном в его «опровержении» Беркли) путем сопоставления философской идеи с тем, что кажется очевидным: в некоторых случаях он «отвергал» все сомнения относительно реальности внешнего мира, указывая на то, что он, Мур, имеет две руки; так что, по крайней мере известно существование двух материальных объектов. (Мур, в отличие от доктора Джонсона, принимал это всерьез и думал, что он внес этим нечто новое в философию.)
Его применение такого доказательства чрезвычайно напоминает доказательство от парадигмы, которое впоследствии применялось собственно лингвистической философией.
Различие между установкой на «здравый смысл» у Мура и доказательствами от парадигмы состоит в том, что первая есть элемент простой догмы, тогда как последняя - элемент" догмы, выведенной из интересной, хотя и ошибочной, теории языка (заключающейся в том, что не может быть подвергнута сомнению применимость слов к их образцовым случаям применения).
Эти два вида доказательства имеют очень много общего - они делают невозможным для нас сомнения в правильности важных понятий и оставляют нас во власти предубеждений и предрассудков наших предшественников по употреблению языка при условии, если они получили достаточно широкое распространение, чтобы почитаться за здравый смысл; и когда это узаконивать используется для того, чтобы придать законную силу убеждениям в противоположность сомнениям, которые считаются странными, их узаконивание сомнительно и бесполезно.
При доказательстве того, что существует материя, свободная воля или справедливость и т.д., благодаря тому обстоятельству, что это, по-видимому, соответствует здравому смыслу или что относящиеся к делу термины имеют употребление и образцовые применения, доказывается нечто совершенно отличное (и тривиальное) от того, в чем сомневается задающий вопрос. К несчастью, те, кто прибегает к этому аргументу, не всегда ясно отдают себе отчет в этом и опускают единственное доказательство, как если бы оно имело значение непосредственной очевидности.
Другим важным аспектом мысли Мура было то, что относится к трудности или невозможности «анализа» и «сведения». В то время, как его апофеоз здравого смысла, делая трудным для философии претендовать на какие-то способности постижения, выходящие за пределы здравого смысла или противоречащие ему, способствовал превращению философии в «анализ» (прояснение того, что известно, в противоположность приобретению нового знания), его работа по этике приводила к взгляду, что анализа очень трудно достигнуть и что ответ на проблему анализа наших понятий должен очень часто заключаться в том, что они «неанализируемы», не сводимы. Таков был его вывод относительно понятия «добра», и очень важный эпиграф, взятый из сочинений епископа Батлера и украшающий «Принципы этики» («Prin-cipia Ethica»), имел целью внушить и обобщить эту мораль. (Эпиграф гласит: «Все есть то, что оно есть, а не что-либо другое». Иными славами: невозможно проанализировать понятие при помощи других понятий.) Эта мораль позже внушалась также известным «парадоксом анализа», который заключается, по существу, в следующей альтернативе: анализ, оценка значения выражения является или тривиальным, или ложным, ибо, если он верен, нам не просто даны синонимы (и почему это должно проливать какой-то свет на понятие?). Однако если
нам дано два выражения, представляющие собой более чем синонимы, то ipso facto анализ не может быть правильным, так как это «нечто большее», находящееся на одной стороне, а не на другой, должно ipso facto нарушать абсолютную эквивалентность, которая является условием истинного анализа. Это приводит к тому, что ожидают, будто большинство понятий не «сводимо» к другим - именно этому учит также полиморфистская точка зрения на язык.
Наиболее известным случаем, когда понятие оказалось неанализируемым, было учение Мура о «благе». Невозможность проанализировать это понятие привела его к тому, что он стал обвинять все этические учения, которые пытаются осуществить такой анализ, в натуралистической ошибке. О неправильности такого анализа свидетельствовало то обстоятельство, что всегда имело смысл спросить относительно вещи, предлагаемой в качестве результата анализа «блага», является ли она благом. Поскольку этот вопрос имел смысл (безотносительно к тому, каким мог быть ответ), два термина, встречающиеся в данном вопросе, не могли быть идентичными, так как если бы они были идентичными, то или вопрос был бы нелепым, или ответ на него тривиальным.
Интересно отметить, что эти две основные темы мысли Мура взаимно не согласуются: тип протодоказательства от парадигмы, который он изобрел, проверка учений по парадигмам путем обращения к их нормальной интерпретации с точки зрения «здравого смысла», представляет собой в действительности случай систематического допущения натуралистической ошибки, в общей форме - смешения значения терминов с их обозначением путем предположения, что термин не может применяться ложно в своем типичном применении.
Если рассматривать их сами по себе, обе эти темы предвосхищают и подготавливают почву для лингвистической философии. «Неанализируемость» понятий появляется вновь в виде учения, согласно которому каждый тип понятий имеет свою собственную роль и не может быть сведен к другим, а сведение является главным философским грехом. Привычка проверять философские тезисы путем сопоставления со здравым смыслом появляется вновь как аргумент от парадигмы. Вновь появляются многие другие темы: представление, что философия безразлична, что она представляет собой нейтральную информацию о понятиях, которая не покушается на их самостоятельность, не оценивает и не может оценивать их; подозрение, что все старые философские доктрины ошибочны и что их ошибочность наилучшим образом обнаруживается тщательным, длительным исследованием терминов, встречающихся в них, и т.д.
Отчуждение от современного мира и реальные вопросов, курьезная искусственность, педантизм, уход в башню из слоновой кости, нерешительность - все эти особенности и достоинства характерны и для Мура, и для лингвистических философов. Важно отметить, что его деятельность и подход в общем встречают благоприятное к себе отношение и признание с их стороны даже в тех случаях, когда он придерживается взглядов (как, например, в этике), которые фактически несовместимы со здравым смыслом. В то время как лингвистическая философия смотрит на себя как на реакцию против учений логического атомизма и логического позитивизма и считает себя обязанной перед ними только в этом негативном плане, как перед примером того, как не надо поступать, их долг и их отношение к Муру более позитивны и более сердечны.
Представляется спорным, следует ли рассматривать взгляды Мура как прославление здравого смысла или, наоборот, общепринятого языка. Я не занимаюсь толкованием взглядов Мура. Мне кажется, что его позитивные взгляды представляют собой культ здравого смысла, но в своем опровержении взглядов философов Мур в значительной степени использовал их неосознанные отклонения от общепринятого языка.
Поэтому о нем можно сказать, что он практиковал многое из того, что практикует и лингвистическая философия, - настаивание на нейтральных и банальных выводах, отрицательное отношение к творческой, преобразующей философии - без того, однако, чтобы предписывать, даже молчаливо, как это делают лингвистические философы, общее рациональное оправдание для этой практики. Но именно это делает его практику безупречной, так как частью теории лингвофилософской практики, частью, не согласующейся с ней, является то, что за ней не стоит никакая теория...
Можно сказать, что Мур - это единственный в своем роде известный пример витгенштейнианца: озадаченный не миром или наукой, а только странностями высказываний философов и чутко реагирующий на эту приписываемую им странность очень тщательным, усердным и бесконечным исследованием употреблений ими слов...
Мур, по-видимому, не придерживался «игровой» модели языка и всех других теорий значения и философии, обосновывающих философскую практику лингвистических философов. Оригинален и тот путь, которым он приходит к своей практике: разделяя с лингвистической философией представление о «странности» философии, в надежде сконструировать совершенный язык он исходит, однако, не от разочарования. Психологически он действительно, по-видимому, невинен в отношении какой-либо общей теории. (Витгенштейн старается вести себя так, как если бы он был невинен в этом отношении, но на самом деле это не соответствует действительности и истина всегда обнаруживается.) Но логически такие претензии на невинность, которые еще обнаруживаются некоторыми философами, являются и должны быть всегда ложными. Общая теория скрыто заложена в практике, в ее критериях и правилах, в том, что она расценивается как ясная, и т.д.
Поскольку Мур просто определенным образом делал философию, не поддерживая и не внушая тайно или полулегально теорию, из которой вытекало бы то, почему данная практика должна быть успешной и является единственно возможной (и это отличает его от собственно лингвистических философов), то можно, в зависимости от склонностей, ставить его или выше, или ниже их. Что касается меня, то я склонен ставить его подход ниже подхода лингвистических философов. Простой догматический культ здравого смысла, осторожность и буквализм кажутся мне мало привлекательными, если только иногда (хотя в настоящее время вряд ли это можно делать) не приветствовать их как своего рода коррективу к чрезмерным словесным выкрутасам. Наоборот, поздние теории Витгенштейна, имманентизм, лингвистический функционализм и т.д., которые применяются для оправдания таких процедур, хотя и ошибочны, но по крайней мере интересны, будят мысль и могут обсуждаться, при условии, конечно, игнорирования связанных с ними табу.
В развитии лингвистической философии после смерти Витгенштейна имела, однако, место одна сильная тенденция, которая дает прямо противоположную оценку и хвалит Мура за то, что он лишь действует и полностью свободен от каких-либо подспудных доктрин, оправдывающих деятельность. Теория философии, провозглашающая деятельность без учения, была полуосознанной иллюзией у Витгенштейна и его последователей, но с тех пор стало модным стараться жить в соответствии с этой теорией и превзойти Мура в том отношении, чтобы вообще не иметь идей. Притязания современных лингвистических философов на отсутствие у них доктрины, хотя они еще далеки от истины, получают некоторую видимость правдоподобия, когда эти философы отвергают утверждение, согласно которому наблюдение обыденного употребления является философски-терапевтическим, и приходят к тому, чтобы рассматривать его как «чистое исследование». Такое исследование можно производить, может быть, без каких-либо предпосылок, хотя тогда оно не заслуживает интереса; и практикующие такое исследование стремятся видеть своего апостола в Муре.
Следует добавить, наконец, что в определенных отношениях мышление Мура весьма многим отличалось от мышления Витгенштейна. Его привычка к аккуратности в качестве ключа к философской истине была связана со старомодным взглядом на разум, для искоренения которого много сделал Витгенштейн,- а именно что мысль, или, во всяком случае, философская мысль, представляет собой результат внимательного наблюдения понятий интроспективным способом. Теория разума как деятельности и теория значения и языка, основанная на принятии роли, направлена главным образом против этой точки зрения, и в этом пункте лингвистическая философия рассматривает свои концепции как значительный прогресс по отношению к Муру.
Интересно заметить, что сам Мур служит удивительным опровержением того взгляда, который он сделал модным, а именно что аккуратность есть ключ к философской истине. Его собственное несомненное усердие не спасает его от изложения совершенно неправдоподобной, теории морали в «Принципах этики». Идеи, и даже исправление ошибок, требуют большего, чем тщательность и осторожность. Вселенная не уступает своих секретов сочетанию педантизма и догматизма под именем здравого смысла. Это сочетание не является даже гарантией от совершения ошибки, не говоря уже о том, что она не гарантирует достижения истины.

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam