Наука и техника Наука и техника - «Три звездочки»
  23.10.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow «Три звездочки»
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
«Три звездочки»
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
28.10.2010 г.

Обычные процедуры и идеи, лежащие в основе примитивной лингвистической философии, легко описать, и это уже было показано.
Более утонченной является та форма лингвистической философии, которую я называю «три звездочки». Метод «три звездочки» состоит в том, что одновременно внушается и натуралистическая, и некоторая альтернативная картина. Это достигается описанием «обыденного употребления слов», сопровождаемого в то же время прозрачным намеком на нечто недоступное и находящееся вне этого употребления. Утверждается, что пользу можно извлечь не только из правильного употребления слов, но и из неправильного.

Общий вывод, внушаемый при помощи этого метода, заключается не столько в том, что проблемы и теории прошлого возникли просто потому, что одно употребление слов истолковывалось как другое, сколько в том, что философы прошлого действительно пытались достичь чего-то такого, что, к несчастью, не может быть сказано или не может быть сказано прямо. А затем эти теории объявляются драматическими и вводящими в заблуждение попытками выявить нечто такое, что само по себе могло быть осмысленным и важным.
Внутри метода «три звездочки» мы могли бы выделить то, что можно назвать диалектическим методом, имеющим любопытное сходство с некоторыми взглядами, связываемыми с именем Гегеля. Идея этого метода состоит в том, что последовательное утверждение, казалось бы, несовместимых общих высказываний является существенным и важным не только потому, что каждое из противостоящих утверждений и отрицаний выражает нечто, но потому, что сам этот процесс, этот вид чередования выражает нечто такое, что не могло бы быть выражено иначе. Характерная форма, свойственная лингвистическим диалектическим процессам, характеризуется колебанием между банальностью и парадоксом. Здесь перед нами истолкование философии как игры, основными и решающими ходами которой является последовательность крикливо банальных или крикливо парадоксальных утверждений.
Пример: для того чтобы решить или «аннулировать» проблемы, скажем, о природе материальных объектов и о нашем познании их, необходимо не только полностью описать наше использование материально объектных выражений (как в грубой лингвистической философии), но также и представить сразу в последовательности различные противопоставляемые друг другу старые нелингвистические теории. (Например, представить последовательно теорию, что материальные объекты есть нечто отличное от ощущений, и, с другой стороны, теорию, что они есть не что иное, как совокупность ощущений.) Такого рода «переменный ток» должен дать свет: наблюдая искушения, присущие каждым противопоставляемым теориям, то есть те свойства нашего употребления материально объектных выражений, которые приводят по очереди к той или другой из этих теорий, мы сумеем увидеть истину относительно этого класса выражений, не чувствуя необходимости присоединяться к одной из них. Таким образом, эти теории внесут свой вклад в свое же собственное «аннулирование». Лучшим представителем  такого  метода  является  профессор  Джон Уисдом.
Самое слабое место этого диалектического метода состоит в том, что в своей безграничной терпимости он все упускает. Признав, что любая философия вносит свой вклад в познание и ничто на деле не является ложным, мы вряд ли продвинемся слишком далеко: более того, стоит только увидеть механику этих колебаний, которые объявляются столь важными, как пропадет всякое желание увлечься ими.
Это довольно-таки безвольное всеприятно на самом деле всецело присуще витгенштейнианскому подходу. Это лучше всего выражено в девизе, популяризируемом профессором Уисдомом: «Говори что угодно, но будь осторожен». Смысл этого девиза заключался в том, что вы можете, если хотите, для того чтобы передать то или иное понимание, выдвинуть любые философские теории (и даже, или в особенности, взаимно несовместимые теории). В том или другом смысле они верны; возникает лишь опасность, что вы можете воспринять их чересчур серьезно, либо же воспринять их в смысле, отличном от того единственного смысла - каким бы он ни был,- в котором они являются истинными или способствующими пониманию.
Этот вид релятивизма присущ витгенштейнанскому подходу по следующей причине: понятие языковой игры в конце концов может быть применено также и к играм философов: имеется или может быть найден некоторый контекст, в котором даже высказывания философов выступают как ходы в игре. Единственная опасность заключается в том, что вы можете подумать, будто играете в некую более серьезную игру, в то время как эта игра всего-навсего философская.
При таком понимании философских высказываний на них не стоит даже тратить слов.
Незначительно дополнив высказывание Давида Юма, можно было бы суммировать эту позицию следующим образом: «Возьмем, например, в руки какую-нибудь книгу по теологии или школьной метафизике и спросим: содержит ли она какое-нибудь абстрактное рассуждение о количестве и числе? Нет. Содержит ли она какое-нибудь основанное на опыте рассуждение о фактах и существовании? Нет. Ну так не бросайте ее в огонь; но будьте осторожны, ибо она содержит некоторое знание, скрытое под парадоксом и банальностью».
Фактически витгенштейнианству присущи две возможные установки - тотальный релятивизм, как было только что показано, или суровый консерватизм. (Профессор Джон Уисдом, по-видимому, предпочитает первое, большинство же последователей Витгенштейна - последнее.)
Сантаяна как-то заметил, что наша национальность подобна нашему отношению к женщине - она слишком глубоко затрагивает нашу моральную природу, чтобы можно было изменить ее без ущерба для своей чести, и слишком случайна, чтобы стоило ее менять. Витгенштейнианская точка зрения относительно наших концептуальных схем и языков аналогична: мы слишком связаны с ними, чтобы изменять их, не впадая в путаницу, и они слишком случайны для нас, чтобы их стоило менять. Из этого можно заключить, что либо можно выбирать то, что нам нравится, - либеральное, релятивистское заключение Джона Уисдома, - либо опять-таки нам следует держаться старого, поскольку в конечном счете нет и не может быть философских оснований для предпочтения одной концептуальной схемы или языка другой (или другому).
Есть также недиалектический, простой вариант метода «три звездочки». Он состоит во внушении, что, помимо и сверх сложных фактов употребления слов, есть нечто - хотя и не выражаемое непосредственно,- что может быть объектом понимания, и что старомодная философия была права в своем стремлении достичь этого понимания, но не права лишь в том, что пыталась сформулировать его.
•Этот вид лингвистической философии представляет некоторый интерес. Он не подпадает под то обвинение, которое представляют примитивной лингвистической философии, а именно что она сводит философию к множеству случайных истин о том, как мы используем слова (внушая тем самым натурализм и неизбежно приводя к натуралистической ошибке). Истины, внушаемые этого рода процедурами, очевидно, не являются случайными. Этот метод служит и способом понимания, и лазейкой (let-out). Его удобно использовать против тех, кто предъявляет лингвистической философии обвинение в том, что она сводит все спорные проблемы к вопросам относительно словесного ритуала.
Но если прибегают к этой лазейке, то следует спросить, сколь буквально нужно понимать эти внушаемые нам неслучайные истины. Если их нужно принимать буквально, значит, о языке можно сказать нечто помимо и сверх того, что может быть сказано при описании индивидуальных языковых игр. Если так, то надо это высказать и обсудить, а не косвенно внушать.
Здесь не место обсуждать достоинства отдельных примеров таких неслучайных истин «о языке». Здесь существенно то, что эти примеры ничего не выигрывают, когда они ассоциируются с более характерными процедурами лингвистической философии или интерпретируются как примеры применения се метода. Напротив, такая интерпретация затемняет их.
Например, г-н Р. Хэйр, ясно изложив проблему этического субъективизма, отрекается от него и убеждает самого себя, что он «не понимает» этического субъективизма. Он, конечно, как и любой другой, способен понять доктрину, согласно которой ценности не могут подтверждаться, будучи отличными, скажем, от математических теорем; фактически он не только понимает, что такое этический субъективизм, но и принимает его. Причина, по которой он претендует на «непонимание» этического, субъективизма, вероятно, состоит в следующем: если это учение верно, то оно является необходимым и не имеет никакого контраста и потому - в силу лингвофилософской модели значения - оно не представляет собой доктрины и, следовательно, в нем просто нечего понимать. Более того, Хэйр, утверждая, что он не понимает этого учения и что последнего вообще не существует, затемняет тот факт, что он сам его придерживается, и то обстоятельство, что оно не «нейтрально» и не «оставляет все так, как оно есть».
Возможно, правильно, что учения, противоположные этическому субъективизму (если считать его истинным), могут быть путаными и противоречивыми. Но эти путаные и противоречивые доктрины, приравнивающие ценности к фактам, оказываются составными частями идеологии большинства обществ: только утонченные общества обнаруживают независимость факта и ценности...
К сожалению, лингвистическая философия препятствует формулированию таких идей и приводит к выводу, что они являются, так сказать, не идеями. Следовательно, даже эти отвергнутые взгляды, такие, как натуралистическая основа примитивной лингвистической философии, должны либо внушаться, либо осуждаться. Это не способствует ясности или критическому обсуждению.
Важно добавить, что стиль «три звездочки» не является типичным для лингвистической философии. Это верно по двум  причинам:  во-первых,  представители лингвистической философии чаще ссылаются на то, каким язык является фактически, нежели внушают, каким он должен быть. А если речь идет о долженствовании, то это не имеет отношения к тому, какой оказывается данная, случайная языковая игра. Вторая, и более важная, причина заключается  в том, что этот стиль паразитирует на примитивной версии. Именно примитивная версия придает лингвистической философии ее привлекательность: нет никаких тайн, все сводится к нашим речевым навыкам, к умению понять их сложность, не давая обмануть  себя простыми моделями, к умению понять, что провозглашаемые ключевыми слова имеют столь же скромное употребление, как и любые другие. Только будучи смешаны и отождествлены с такого рода развенчанием таинственности, упражнения типа «три звездочки» могут вообще считаться лингвистическими, имеющими некоторую тесную связь с языком. Следует также заметить, что когда сторонник лингвистической философии выдвигает непримитивную лингвистическую доктрину, то она неизбежно  истолковывается как поддержка «лингвистического натурализма», тогда как сама по себе она была бы просто аргументом против, скажем, некоторой специфической «редукции». Сами по себе упражнения типа «три звездочки» никогда не могли бы привести к концепции, согласно которой язык как таковой имеет значение для философии, что понимание  чего-либо относительно языка или вообще внимание к языку может пролить какой-то свет на философские проблемы. Они, конечно, могут быть сформулированы паралингвистически, точно также как в прошлом они могли бы быть и были когда-то сформулированы парапсихологически, то есть в терминах предполагаемых областей бытия.

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam