Наука и техника Наука и техника - Круг в познании
  23.10.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow Круг в познании
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
Круг в познании
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
29.10.2010 г.

Лингвистическая философия но имеет теории познания; она, как указывалось выше, довольствуется лишь теорией, объясняющей, почему теория познания является излишней и невозможной. Теория, которой довольствуется лингвистическая философия, фактически сводится к утверждению, что мы знаем то, что мы обычно считаем известным, и никакая радикальная критика или переоценка природы и границ человеческого познания невозможна.

Точно так же как в этике, где лингвистическая философия склоняется в конце концов к принятию норм, характерных для обычного словоупотребления, так и в эпистемологии она принимает те критерии интеллектуальной адекватности, которые лежат в основе ходячих представлений. (Лингвистическая философия становится невозможной, поскольку эти ходячие представления - как в области этики, так и в области эпистемологии - оказываются взаимно несовместимыми; но на практике индивидуальный представитель лингвистической философии просто выбирает для своего толкования именно те ходячие представления, которые его устраивают.)
Таким образом, лингвистическая философия претендует на то, что она радикальным образом преодолевает проблемы познания, составляющие суть философских систем прошлого.
Стоит остановиться па том, как этот новый способ рассмотрения подобных проблем связан со старым.
«Эпистемологию» заменяет «неформальная логика»: поиски правил и условий введения того или иного вида предложении - уточнение ситуаций, при которых становится допустимым предложение, претендующее на выражение знания, - заменяют исследование тех парапсихологических процессов, которые, как раньше предполагалось, предшествуют познанию.
Этот квазилогический подход не является открытием лингвистической философии, напротив, он был уже достаточно развит, когда лингвистическая философия появилась на свет и приступила к разработке некоторых из его возможных следствий. Вся аналитическая философия как под влиянием возникновения символической логики, так и возникновения муровского метода анализа стремилась формулировать свои проблемы в лингвистических или близких к ним терминах, связывая эти проблемы скорее с суждениями пли высказываниями, нежели с психологическими или квазипсихологическими объектами. Лингвистическая философия усугубляет эту тенденцию двумя дополнительными приемами: бихевиоризмом и принципом разнообразия (полиморфизмом).
Под бихевиоризмом (его можно было бы также назвать и «подходом с позиции третьего лица») мы подразумеваем в данном контексте утверждение, согласно которому языком овладевает и использует его не некий бестелесный дух, не некое «я», познающее мир, но не являющееся его частью, не некая мистическая фотокамера, которая никогда не может быть частью самого снимка, а конкретная личность в конкретных обстоятельствах.
Такие направления, как логический позитивизм, хотя и говорят о языке с позиции третьего лица и формулируют проблему познания лингвистически, тем не менее остаются верными представлению о языке, в соответствии с которым язык в конечном счете используется неким юмовским пучком ощущений, сознанием, которое познает вещи, но не относится к их числу.
Основание, по которому учения, подобные логическому позитивизму, все еще популярно присоединяются к предположению о познающем «я», о неком трансцендентальным ego, не являющемся частью мира, заключалось не просто в наивности. (Конечно, сами представители этих учений не характеризовали так свою
точку зрения, но эта концепция неявно содержится в процедуре, которая для того, чтобы объяснить, как мы познаем, сначала отвергает естественный мир, в том числе естественную личность, а затем размышляет, как этот мир естественной личности может быть построен из чистого «данного», «чувственных данных» и т.д.). Эти представители эпистемологии верят в подобный познающий дух не буквально, однако они рассматривают его как законную функцию в целях исследования основ познания, и солидные доводы - не наивность - побуждали их к этому.
Эти доводы, в сущности, были следующими: мы не можем предполагать известными касающиеся мира факты, которые мы обычно считаем известными тогда, когда хотим объяснить наше познание мира в целом, поскольку это значило бы вращаться в кругу. Мы не можем, например, объяснять познание в терминах каузального исследования световых волн, нервов и т. д., так как для этого пришлось бы допустить что мы уже знаем о волнах, нервах и т.д., и нам уже известно, что эти знания являются надежными. Наоборот, теоретизировать о no-знании - это значит воздерживаться от наших обычных убеждений и повторно исследовать их. Натуралистическое объяснение познания уже предполагает его, предрешая рассматриваемую проблему (предполагая известными естественные факты, связанные с каузальным истолкованием познания).
Основываясь именно на этом - а не на каком-либо априорном допущении чистого «я» или чувственных данных, - представители эпистемологии, включая тех, кто, подобно логическим позитивистам, решил быть -трезвым до конца, отвергают естественную личность с ее естественными поступками и взамен ее постулируют различные варианты познающего духа, такие, как, например, «чувственные данные». Для понятия «чувственных данных» в теории познания существенно то, что они являются не просто событиями в мире, подобно тем, о которых мы обычно говорим как о событиях, а событиями, логически предшествующими естественному миру, из которых он и строится. Конечно, понятие «чувственного данного» родилось в результате скрещивания чистого понятия «кирпичика» мира с чем-то более осязаемым; оно возникло как попытка дать логическому атому, из которого должно строиться все познание, истолкование в терминах чего-то такого, что мы уже признаем и испытываем. Эта цель была достигнута истолкованием «логического атома» как некоторого рода ощущения. «Чувственное данное» представляет собой понятие-гибрид - но это не значит, что оно должно быть непременно плохим, полученное в результате скрещивания последнего атома познания (в «Логико-философском трактате» не делалось попытки конкретно определить этот атом) с чем-то воспринимаемым в опыте, а именно с ощущением.
Независимо от неправдоподобия или других неудобств, связанных с постулированием познающих духов, чувственных данных и т.д., основания для подобного постулирования кажутся непреодолимо сильными; единственная альтернатива - рассматривать познание реалистически, то есть как совокупность конкретных поступков конкретных людей, а это значит заранее предрешать всю проблему познания. (Лингвистическая философия представляет собою попытку показать, что это законно).
Когда мы исследуем познание как таковое, по-видимому, незаконно утверждать, что мы уже знаем нечто о привычках людей, об их поступках, нравах и т. д. Этот аргумент - более, чем любой другой,- поддерживает эпистемологическую традицию в современной философии и препятствует победе натурализма старого типа в области
философии вопреки триумфам той экспериментальной науки, которая, казалось бы, воплощает и иллюстрирует натуралистическое мировоззрение, то есть способ рассматривать вещи (включая людей) как объекты, «с позиции третьего лица».
Витгенштейнианская лингвистическая философия преодолевает этот аргумент или по крайней мере претендует на это. Она утверждает, что ей удалось преодолеть эпистемологический подход в философии. Витгенштейну с помощью ряда импрессионистских наблюдений над языком удалось убедить философов в том, в чем не могла их убедить наука со всеми ее великими достижениями. Каким же образом он одержал эту победу? Каким образом его вариант натурализма избегает круга?
Все дело в том, что он избегает его лишь по видимости. Во-первых, философы хорошо знакомы с порочным кругом обычного натурализма, однако они не распознали его, когда он предстал перед ними в лингвистическом обличий.
Во-вторых, этот круг уже был наполовину пройден благодаря способу выражения, принятому теми философами, на которых повлияла новая система обозначений в логике, муровский стиль философствования, а также «отрицание психологизма» (то есть требование рассматривать предложения как не зависимые от сопутствующих им субъективных моментов). При этом способе выражения уже говорили, по крайней мере о высказываниях с позиции третьего лица, безлично, абстрагируясь от познающей личности, а поэтому, следовательно, от познающего духа. По отношению к философии такого типа лингвистическая философия является шагом вперед, более последовательным подходом, рассматривающим реалистически, с позиции третьего лица и языковой элемент, и, ту часть мира, к которой, по предположению, относится этот элемент, и, наконец, само то лицо, которое употребляет язык.
В-третьих, новый натурализм был гораздо более приемлемым для философов благодаря тому, что он не призывал их отрываться от своих кресел и идти в лаборатории, а удовлетворялся всего лишь изменением позы в кресле: вместо размышления о познающих духах или о последних элементах знания им предлагалось размышлять с позиции третьего лица о том, как люди используют язык. Такая переориентация совсем безболезненна. Этот аргумент логически, может быть, не так уж силен, но исторически он мог быть одной из решающих причин успеха лингвистического натурализма в университетских кругах.
В-четвертых, в этом натурализме есть, безусловно, что-то рациональное: тот тип понятий (таких, как бестелесная познающая личность, последний атом познания или чувственное данное), который связан с отказом от естественной точки зрения, объявляется не имеющим смысла и непонятным. Их использование, как и использование любого ряда понятий, допускается, только если они предварительно объяснены в терминах их «употребления» (в мире) или в терминах «обычного языка», то есть именно с той естественной точки зрения, которую они намереваются поставить под сомнение, что, разумеется, невозможно. Тем самым пресекается всякое сомнение в истинности естественной точки зрения; это сомнение объявляется патологическим, а используемые при этом понятия - непонятными. (Конечно, как указано, натурализм молчаливо содержится в самих критериях здоровья и понятности.) Наконец, принцип разнообразия, по-видимому, подтверждает это: если «познанием» являются самые разнообразные вещи, то меньше соблазна считать его находящимся вне мира.
Приверженец традиционной эпистемологии с полным правом может насмехаться над представителем лингвистической философии витгенштейнианского толка по случаю появляющегося в его рассуждениях круга. Но представитель лингвистической философия пытается уклониться от видимости круга, настаивая на том, что мы должны исходить из нашего обычного представления о мире, а затем утверждает, что он «не может понять» понятий, необходимых для того, чтобы, заключив, так сказать, этот мир «в скобки», рассмотреть, как мы этот мир познаем, начиная с самого начала. (Представители эпистемологии со времен Декарта пытались всегда «начинать с начала», так, чтобы ничего не предрешать, хотя они расходились во мнениях относительно того, что считать началом.) А затем лингвистический философ начинает высмеивать такого представителя эпистемологии за то, что он не поддается на этот «круговой» аргумент, за то, что он не «принимает мир как данное», и, конечно, он может заставить нас почувствовать, что мы очутились в глупом положении, поскольку мы знаем, что нам следовало бы лучше, подобно философствующей леди, «признать вселенную». Таким образом, порочный круг не только маскируется и защищается от критики объявлением вне закона терминов, требуемых для этой критики, но и подкрепляется искусным подчеркиванием того, к какому ужасающему интеллектуальному и социальному высокомерию приводит отказ от этого круга...

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam