Наука и техника Наука и техника - «Правильное видение мира»
  11.12.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow «Правильное видение мира»
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
«Правильное видение мира»
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
31.10.2010 г.

Однако доктрина о невыразимости сохранила необходимость высказывать и необходимость не высказывать; в обоих случаях эта необходимость коренится в одном и том же основном заблуждении: с одной стороны, в признании, что имеется такая вещь в мире, которая обозначается рядом понятий, таких, как «правильное видение мира», и, с другой стороны, в молчаливом признании того, что познание, пли, во всяком случае, действительное познание, есть некоторого рода усвоение и контакт, ничем не опосредуемые.

Эта нелепая идея лежит в основе всех работ Витгенштейна, раннего и позднего, и он никогда не отрекался от нее.
То, что эта идея пронизывает собой всю философскую доктрину, изложенную в «Логико-философском трактате», очевидно: истинность предложений состоит в их отображении, воспроизведении, в том, чтобы быть похожими на факты, о которых в них говорится. Когда эта модель познания или отображения показалась Витгенштейну неприменимой к самому его учению, к его отношению к своему объекту, тогда он объявил, что это учение может быть по крайней мере «показано». Очевидно, этот показ попросту означает демонстрирование некоторой Ding an sich, то есть самого отношения между языком и миром, которое не может быть в свою очередь выражено в языке, не приводя к бесконечному регрессу. И представление о том, как индивидуальные предложения отображают мир, и представление о том, как должно быть сообщаемо учение в целом, были основаны на представлении о познании как контакте с познаваемой вещью. В одном случае вещь оставляет отпечаток, зеркальное отображение в предложении; в другом случае такой отпечаток не может быть допущен, ибо его допущение в область отображающих предложений опрокинуло бы всю теорию, поэтому здесь выдвигается контакт без отпечатка, что равнозначно понятию «показа» в «Логико-философском трактате». Мы видим, что нечто имеет место, и тем не менее нам нечего сказать. Мы видим саму вещь (она «показывается»), но она не опосредована никакими понятиями, как было бы в том случае, когда о ней высказываются. «Отображение» было самой лучшей вещью после бытия, а «показывание» является вообще самой лучшей вещью.
В своей последней работе Витгенштейн настойчиво отрицал теорию познания как контакта или отображения в отношении всего обычного, нефилософского познания. Подчеркивание роли языковых игр должно было способствовать выявлению того обстоятельства, что функция высказываний или слов состоит не в том, что они отражают факты, а в том, что они играют определенную роль в той или иной системе поведения. Благодаря этому на одном уровне Витгенштейн преодолел теорию познания как контакта (на одном из тех двух уровней, на которых он ее придерживался в своем «Логико-философском трактате»). Но он не преодолел ее на уровне невыразимой истины, сообщаемой философией. Языковые игры, функционирование понятий все еще показываются, «описываются»  без, как кажется, каких-либо опосредующих понятий. (Именно эта иллюзия позволяет представителям лингвистической философии предполагать, что их анализ понятий нейтрален, то есть сам не окрашен никакими понятиями.)
Привычка не теоретизировать, не говорить чего-либо такого, что предполагает использование понятий, а лишь «показывать», описывать языковые системы, изобретенные или существующие, основывается на том представлении, что вещь можно так или иначе познать, вступая с ней в контакт.   Но   даже   если   бы   Витгенштейн  и другие представители лингвистической философии действительно ограничивались демонстрацией обычного употребления и языковых игр, все же это не меняло бы того факта, что  демонстрация  выборочных   случаев  всегда внушает или иллюстрирует некоторую идею. Понятие познания посредством контакта, которое поздний Витгенштейн ограничил познанием языка и не применял его к познанию внутри специальных языков, на этой стадии подкрепляется далее принципом разнообразия: поскольку любая вещь в значительной степени отличается от любой другой вещи, постольку любое описание по необходимости будет  искаженным;   таким  образом,  истину можно постичь, просто наблюдая вещь в действии, видя ее, делая ее.
Принцип разнообразия одновременно является и логической, и эмпирической доктриной; он логически вытекает из утверждения, что в философии необходимо показывать, описывать, а не объяснять или обобщать - поскольку показывать можно только индивидуальное, а не общее. С другой стороны, предполагается, что этот принцип отражает эмпирически открываемое разнообразие.
Следствиями этого заблуждения являются различные абсурдные претензии  лингвистической философии, особенно претензия на то, что лингвистическая философия нейтральна, что она не использует никаких понятий, заранее предрешающих рассматриваемые проблемы, а просто демонстрирует языковые системы, как они есть, в надежде освободить нас от пут, ложных пониманий и т. д.
Она как бы говорит: «я - фотокамера». Стоит только понять, что такое непосредственное познание невозможно ни на каком уровне систем мышления как таковых, ни - более того - на уровне вещей, определяемых внутри систем мышления, как станет очевидна абсурдность всех этих претензий на нейтральность и свободу от догматизма.
Этот анализ основной ошибки Витгенштейна помогает объяснить тот парадокс, что лингвистическая философия, исходящая из размышлений относительно языка, и почти до навязчивости подчеркивающая ту истину, что большинство смысловых отношений не похоже на отношение наименования, не похоже на отношения контакта или отображения, имеющее место между символом и вещью, тем не менее систематически совершает эту самую ошибку и основывается на ней. Она сурово критикует эту самую ошибку по отношению к индивидуальным понятиям, внутри языковых игр, но систематически совершает ее по отношению к языковым играм, или употреблениям слов, или типам рассуждений как целым. Эта лежащая в самой основе лингвофилософского мышления ошибка проявляется во многих формах: аргумент от парадигмы, ошибочный вывод от факта обыденного употребления к его правильности и т. д. - все это частные случаи этой основной ошибки. Ясно осознавая, что ходы внутри языковых игр связаны с вещами далеко не простым образом и редко, если вообще когда-либо, выступают в качестве имен, лингвистические философы в то же время считают, что языковые игры как целое непосредственно связаны со своими контекстами и сами не допускают более широких интерпретаций. (Если бы это было так, то тогда имел бы силу аргумент от парадигмы.) Но в действительности языковая игра или система как целое, так же как и индивидуальные ходы в ней, не имеет непосредственного отношения к своему контексту. Если признать этот факт, то не приходится возражать лингвистической философии - благодаря присущей ей неопределенности и уклончивости она может признавать этот факт пли намекать на него,- но, с другой стороны, если мы допустили этот факт, то она лишается всех своих так широко рекламированных свойств - нейтральности, целебной силы, пассивности и т.д., потому что в этом случае можно оспаривать языковую игру в целом и этому нельзя помешать никаким обсуждением, осуждением или лечением.

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam