Наука и техника Наука и техника - Мудрецы из Лагадо
  11.12.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow Мудрецы из Лагадо
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
Мудрецы из Лагадо
Рейтинг: / 1
ХудшаяЛучшая 
31.10.2010 г.

Вышеуказанное основное заблуждение лингвистической философии хорошо описано Джонатаном Свифтом: «Автор проекта (один из мудрецов Лагадо)... высказывает предположение, что так как слова суть только названия вещей, то для нас будет гораздо удобнее носить при себе вещи, необходимые для выражения наших мыслей и желаний... Многие весьма ученые и мудрые люди пользуются этим новым способом для выражения своих мыслей... Единственным его неудобством является то обстоятельство, что в случае необходимости вести пространный разговор собеседникам приходится таскать на плечах большие узлы с вещами... Мне часто случалось видеть двух таких мудрецов, изнемогавших под тяжестью ноши...

При встрече на улице они снимали с плеч мешки), и, достав оттуда необходимые вещи, вели таким образом беседу в продолжение часа...».
Витгенштейн в течение всей жизни был одним из мудрецов Лагадо. В своей юности, доказывая, что слова являются только именами вещей, и признавая, что мы не можем носить вещи при себе, он думал, что лингвистические выражения являются по меньшей мере отображениями, подобиями вещей, подобиями тех игрушек, которые мудрецы из Лагадо носили при себе вместо вещей, слишком тяжелых для того, чтобы их носить, например, вместо домов. (Витгенштейн также заметил, что некоторые слова, выражающие «формальные» понятия, не являются отображениями вещей или чего-либо.) Неудобство носить при себе слишком много игрушечных моделей устраняется тем фактом, что, казалось бы, бесконечное число их может быть вложено в очень маленькое пространство, в обычный язык, несомненно, благодаря его «крайне усложненным молчаливым соглашениям».
Под старость Витгенштейн стал мыслить иначе. Обычные выражения стали не отображениями вещей, они стали ходами в играх. Но эти игры, исследованием которых он был теперь поглощен, можно было бы, так сказать, носить с собой в мешке; мы носим их с собой в наших речевых навыках. При встрече с другим мудрецом развязывается мешок и показывается одна или несколько вещей, относящихся к разговору... Неудобство такой процедуры пророчески предвидел Джонатан Свифт: «в случае необходимости вести пространный разговор на разнообразные темы» мудрецу потребуется очень много очень больших мешков с вещами. Тот, кому посчастливилось видеть мудрецов Лагадо за разговором или чтением лекции эти мудрецы теперь переселились в Оксенфорд, знает, что на это действительно уходит очень и очень много времени.
Это стремление мудрецов Лагадо более чем непрактично, оно полностью чуждо действительной природе языка. Нельзя вести никакого разговора ни о вещах, ни об языке, ограничиваясь только приведением примеров.
Достижением Витгенштейна было то, что он увидел это по отношению к большинству употреблений языка, а его неудача состоит в бросающемся в глаза неумении видеть это по отношению к самой философии, по отношению к мышлению об общих проблемах, о жизнеспособности или желательности целых видов рассуждений, по отношению к мышлению о мышлении. Это неумение и привело его к созданию философии внушения с ее лагадской дотошностью, философии, которая демонстрирует примеры языковых игр, ничего не говоря о них,
мифической, «нейтральной» философии, которая ничего не говорит и ничему не учит.
Мышление раннего Витгенштейна применяло модель мудрецов из Лагадо ко всему познанию: эта модель хорошо подходила к конкретным, специальным видам знания, в разговоре о вещах, для которых применяются их «отображения», воспринимаемые в другом материале. Но еще лучше эта модель подходила к знанию о знании, которое осуществляется как акт демонстрирования, показа почти бытия. В своем более позднем мышлении он совершенно правильно отверг эту модель в применении к конкретному знанию внутри систем, но продолжал ее применять для знания о концептуальных или языковых системах! Они все еще демонстрировались, «показывались». (Кроме того, они также истолковывались как конкретные системы поведения, притом бесконечно разнообразные; такое истолкование в одно и то же время и облегчало, и делало необходимым «демонстрировать» их.)
Это основное заблуждение Витгенштейна, которое он пронес через всю свою жизнь, может, конечно, быть выражено более образно как понятие о том, что есть такая вещь, как «правильное видение мира».
Мнение Витгенштейна о том, что открывается человеку в этом блаженном состоянии, под старость изменилось, но не изменились ни убеждение, что такое состояние существует, ни некоторые его формальные признаки. В более ранний период витгенштейновское «правильное видение мира» означало проникновение сквозь внешнюю сложность языка и явления к скрытой под нею простоте: согласно его более поздним взглядам, «правильной видение мира» состоит в признании, что проявляющаяся сложность вещей и языка такова, какова она есть, и не требует никакого уточнения, исправления или проникновения.
Ранее «правильное видение мира» было тяжелым процессом проникновения под покров; позднее состояло в признании того, что этот покров и есть реальность и что единственной иллюзией является предположение, что это всего-навсего покров. Можно было бы назвать это «правильным видением мира» по невысокой цене ведь он требует лишь приравнять явление к реальности, принять все так, как оно есть. Мир есть то, чем он кажется. По отношению к Витгенштейну это было бы несправедливо, потому что для него это понятие не дешевая фраза преодоление убеждения в том, что есть некая фундаментальная реальность, лежащая в основе явлений языка, было для него, бесспорно, сопряжено с болезненной и искренней внутренней борьбой.
Теперь Витгенштейн истолковывал видение мира, проникающее под покров этого мира, как муки или судороги понятий и ошибочно предсказал, что от них излечатся при помощи его метода. Но получилось так, что люди, ничем, в сущности, не волнуемые, использовали его теорию и метод в качестве своего оправдания. Мысль о том, что некоторые из вежливых и благовоспитанных представителей второго поколения последователей лингвистической философии испытывают «затруднения», не говоря уже об интеллектуальных судорогах, является в высшей степени комичной.
Для последователей Витгенштейна не могло быть сомнений в том, что абсолютная онтология досталась ему очень дешево: все таково, каково оно есть и каким оно кажется; все таково, каким его предполагает обычное употребление слов, а к этой всеобъемлющей теории мира удачно присоединяется ультраутонченная теория языка, из которой следует, что всякий, кто думает иначе, запутался, семантически болен... (Применение нескольких простодушных приемов, таких, как аргумент от парадигмы, раскрывает все тайны мира, свободы воли и вообще чего угодно...)
Декарт положил начало современной эпистемологической традиции, традиции рассмотрения с позиций первого лица, которая начинает с некоторого минимума, присущего субъекту, и выясняет, как он может дойти до этого минимума. Подчеркивая то обстоятельство, что начинать приходится с минимума, то есть то обстоятельство, что сомнение предполагает мышление, а мышление предполагает «я», он сумел пройти достаточно далеко, хотя этот путь не всегда был безболезненным и правдоподобным.
Новое, витгенштейнианское видение исходило не от познающего «я», субъекта, а от языка: сомнение уже предполагает не сомневающуюся, раздумывающую личность, а язык, в терминах которого сомнение может иметь смысл.
И начав с этого минимума, Витгенштейн сумел вывести гораздо больше и притом менее болезненно и более правдоподобно, чем это удалось Декарту! Язык предполагает поведение и общество, в котором данное поведение имеет место: все его формальные понятия могут быть приняты, потому что они просто дают остов и не предрешают никаких содержательных вопросов и потому что оспаривать их можно, только имея некоторое количество абсолютных понятий, что невозможно... Таким образом, появляется весь естественный мир в целом, особенно если мы оперируем при этом со всем богатством и разнообразием естественных языков.
Если толковать «Логико-философский трактат» как картезианскую попытку установить, что мы можем вывести из неизбежных предпосылок, не прибегая к новым открытиям, то мы получаем всего лишь скудный урожай в виде логики и немногих, в высшей степени формальных, в высшей степени общих понятий как остовов для «вещей». Однако «Философские исследования» дают пли оставляют нам все. Какое усовершенствование по сравнению с Декартом! Вместо «я мыслю, следовательно, я существую» мы приходим к следующему: «мы говорим, поэтому весь мир существует и, кроме того, он таков, каким он всегда кажется». Богатый урожай!

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam