Наука и техника Наука и техника - Не спрашивать, почему
  20.10.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow Не спрашивать, почему
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
Не спрашивать, почему
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
31.10.2010 г.

Положение Витгенштейна в поздний период было следующим: он рассматривал человечество как использующее разнообразные языковые игры, которые представляют собою конкретные деятельности в конкретных контекстах, подчиняющиеся различным случайным правилам. Пока все хорошо, но, далее, иногда операции в этих подчиняющихся правилам системах речевых актов совершаются не так, как надо. В играх делаются очень странные ходы, высказываются бессмысленные утверждения, не играющие никакой роли в повседневной работе системы.

Задаются странные вопросы, для ответа на которые нет процедур разрешения в пределах данной системы, и т. д. Это составляет для Витгенштейна сущность (старомодной) философии (включая свои собственные ранние взгляды). Философия была результатом неправильного функционирования лингвистических систем, На самом же деле Витгенштейн приравнивает философию к саморазрушающемуся мышлению.
Что тут можно было сделать? Каждая из таких болезней индивидуально могла бы быть излечена. Слово, использование которого противоречит занимаемому им месту в данной системе, могло бы быть исправлено (применение аргумента от парадигмы); понятие, которое утратило свой «антитезис», могло бы восстановить его (применение теории контрастности).
Если понятие подвергается сомнению на основании предположения, что существует вне и помимо той системы, частью которой оно является, некоторый критерий правильности его употребления, то сомневающегося можно опровергнуть, напомнив, что не может быть критерия использования понятия вне той системы, частью которой оно является (применение того взгляда, что фактическое употребление есть критерий правильного использования). Понятие, которое хотят использовать вне пределов его собственной языковой игры или как часть совсем другой языковой игры, то есть так если бы оно работало подобно другому виду понятия, могло бы быть исправлено напоминанием о месте данного понятия, напоминанием того факта, что понятия и игры столь разнообразны, что правила одной игры нельзя применять к другой (применение полиморфизма).
Все это должно делаться, показываться в индивидуальных случаях заболевания понятия, без разработки, однако, общей теории правильного его функционирования. Делать это не является необходимым: когда мы исправляем машину, мы не разрабатываем теорию ее правильного функционирования, мы просто применяем эту теорию, исправляя неисправную часть машины. И даже тогда, когда в психотерапии мы имеем дело с лечением рассудка, а не машины, то даже тогда будет неправильно и ненужно в ходе лечения разрабатывать теорию. Лечение заключается в некоторого рода индивидуальном проникновении в болезнь, а не в ознакомлении с теорией данной болезни.
Разрабатывать и объяснять теорию не только ненужно, но и прямо-таки опасно: мы боремся с неправильным функционированием языковых систем, а они, к сожалению, способны включать в себя любые вводимые в них словесные выражения. Общая теория правильного функционирования языка (четыре столпа или любые другие), если ввести ее в заболевшую систему, только усилит ее болезнь. Вспомним, что один из возможных диагнозов (четвертый столп, полиморфизм) утверждает, что нездоровое употребление языка заключается в попытке подогнать индивидуальные, необходимо различные функции под некоторый общий образец.
Но общая теория правильного функционирования сама, конечно, является общей теорией, и ее присутствие в индивидуальной, бихевиористской языковой машине или у того, кто ею пользуется, должно приводить к дальнейшему расстройству, ибо если принять и включить в нашу языковую машину эту общую теорию, то она ео ipso приведет к некоторой  дополнительной, нежелательной унификации...
Таким образом, индивидуум, который употребляет язык, представляет собой машину языкового поведения или включен в нее и не имеет дела с общими теориями языка, мира, или чего-либо; его занятие - действовать (а не, во всяком случае, умирать) и не спрашивать, почему, по крайней мере не спрашивать в общей форме и изолированно от игры, в которую он играет. (Он может спрашивать, «почему» в пределах своей игры. Он может делать ход типа почему в играх, в которых этот вопрос имеет свое законное место и в которых есть заранее подготовленная процедура для выявления ходов типа потому что.)
Подчеркивание того, что заболевший использователь языка должен действовать, а не спрашивать, почему, или, скорее, что ему не следует говорить «почему» (что усугубило бы его болезнь), а, наоборот, его нужно исцелить от искушения спрашивать об этом, является одним из самых самонадеянных аспектов философии Витгенштейна.
Таким образом, все другие люди рассматриваются как использующие язык автоматы, внутренняя жизнь которых, если она существует, в любом случае не имеет отношения к их функциям использования языка; эти автоматы, если мы хотим исправлять их в тех неудачных случаях, когда они разлаживаются и начинают нарушать свои собственные правила, мы не должны еще более расстраивать, подсовывая им общие теории о них самих, о языке или о мире (или вообще какие-либо общие теории) , другими словами, утверждения, для которых нет и не может быть заранее предназначенного места в языковых играх.
Коль скоро Вингенштейн принял взгляд на язык как на систему общественных поступков, как на языковые игры, тем самым он должен был прийти к такому же взгляду на других людей и признать необходимость терапевтического неявного метода в философии. Витгенштейн своей собственной теорией вынужден был практиковать солипсизм, и, что крайне забавно, он пришел к солипсизму, отталкиваясь от предпосылки, диаметрально противоположной той, которая обычно ведет к этой позиции: он пришел к солипсизму, исходя из понимания языка как необходимо общественного явления. Поскольку язык есть система общественных поступков, постольку частный опыт не имеет к нему никакого отношения. Более того, общая теория языковых игр, не будучи сама ходом в игре, не может способствовать или иметь какое-либо отношение к исправлению той игры, которая играется, и поэтому не должна и не может быть сформулирована.
В пользу Витгенштейна следует сказать, что он пытался быть последовательным и отрицал свое собственное знание в той же мере, как и знание других: он старался не только ограничиваться лечением других - не говоря им ничего, но к тому же сам пытался не говорить ничего самому себе. К счастью, он не был последовательным, и это ему не удалось.

Примечание.
Есть две основные формы философской самонадеянности: одна провозглашает включение в себя всех идей прошлых мыслителей, другая утверждает о введении совершенно нового направления.
Можно было подумать, что эти две претензии несовместимы. Тем не менее Витгенштейну все это удалось совместить. Его патология философии должна суммировать все прошлое философии, а высказываемое «правильное видение мира» должно было стать совершенно новым исходным пунктом.
Сходное замечание делает г-н Р. Дж. Мьюре в своей книге «Бегство от истины» («Retreat from truth»), 1958.
В конце концов нам было заявлено, что индивидуальное значение невозможно.
Можно было бы сказать: к старости Витгенштейн рассматривал мир так, как рассматривала бы - или, скорее, не рассматривала - использующая язык машина. С другой стороны, «Логико-философский трактат» его молодости был частично интересной реконструкцией того, как мир может выглядеть для юноши. Рассмотрите следующие высказывания из «Логико-философского трактата»:
«Я есть мой мир. Мир и жизнь едины. Смерть не событие жизни. Мыслящего, представляющего субъекта нет. Наша жизнь так же бесконечна, как наше поле зрения безгранично. Мир счастливого совершенно другой, чем мир несчастного. Этика и эстетика едины».

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam