Наука и техника Наука и техника - Неуловимое, но удобное учение
  14.12.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow Неуловимое, но удобное учение
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
Неуловимое, но удобное учение
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
02.11.2010 г.

Существуют чертежи, которые можно воспринимать различным образом; если смотреть на такой чертеж в течение некоторого времени, того вид внезапно изменится. (Простейший пример этого - куб, нарисованный так, что он попеременно кажется то уходящим вглубь, то выступающим из листа.) Ни одно из таких попеременных восприятий не может считаться правильным. Тому, кто настаивает на правильности одного из этих восприятий, всегда можно указать на существование другой возможности.

Мышление Витгенштейна есть система идей, имеющих точно такое же свойство. Оно имеет внутреннюю неопределенность, которая позволяет «внезапно переходить» от одного возможного истолкования к другому; и эта неопределенность не случайна и не обусловлена недостаточной точностью, а существенна и внутренне присуща его мышлению.
Витгенштейнианизм есть собственно натуралистический способ рассмотрения как субъекта, так и объекта, как языка, так и вещей.
Витгенштейнианизм представляет собой «реалистическое» учение, поскольку утверждает, что вещи есть то, что они есть, в том смысле, что они все зависят от языка, от системы понятий, от языковой игры, в которой они выражены. Формальные понятия ничего не описывают, не могут ничего предрешать. (Это точная параллель старому реализму, утверждавшему, что познание никак не влияет на то, что познается.) Ничто в мире не изменится от того, какую игру - ту или эту - мы выбираем для употребления,- «вещи есть то, что они есть».
Но заметим, что здесь есть также и идеалистическая тенденция, хотя вещи остаются такими, как они есть, безотносительно к тому, как мы говорим, мы не можем говорить о них, не говоря; мы не можем сказать о том, каковы они, независимо от какого-либо способа высказывания о них. И поскольку мы этого не можем, то не имеет смысла исправлять способ, при помощи которого вещи выражаются в пределах данных языковых систем, потому что мы не имеем - и не можем иметь - никакого стандарта для их сравнения.
Таким образом, мы одновременно приходим и к реализму, и к идеализму, причем и к тому и к другому приходим, выводя следствия из тавтологии, из взгляда, что вещи есть то, что они есть, и из той точки зрения, что мы не можем говорить, не говоря. (Мне кажется, что в этом смысле витгенштейновская лингвистическая философия является совершенно неопровержимой - независимо от бесконечных оговорок, предосторожности, дымовых завес и уклончивости. Этим объясняется ощущение, что его взгляды должны быть правильными,- ощущение, разделяемое и его последователями.)
Но затем реалистическая и идеалистическая тенденции переплетаются с натуралистическим рассмотрением объекта и субъекта, рассмотрением с позиции третьего лица. Этот способ рассмотрения в конце концов уже гарантируется тем, что я назвал идеалистической тенденцией: мы не можем говорить о вещах иначе, чем говоря о них, и поэтому они таковы, как мы о них говорим; это относится как к объектам познания, так и к самим процессам речи. Он гарантируется, далее, подчеркиванием того, что употреблению языка обучаются не «познающие чистые я», а обыкновенные дети и что употребляют язык не трансцендентальные субъекты, а конкретные люди. (Этот взгляд подкрепляется и тем, что предполагается невозможным какой-либо язык, который вначале мог бы изучаться чистым субъектом - индивидуальный язык, лишенный конкретных употреблений.) Переплетение обеих тенденций - «реалистической» и «идеалистической» - с натуралистическим способом рассмотрения вещей является характерным для лингвофилософского подхода: «вещи», не затрагиваемые тем, говорим ли мы о них и как мы говорим о них,- это обычные, повседневные вещи, и «субъектом» является не познающий дух, не призрачный язык «Логико-философского трактата», а конкретно наблюдаемые языковые игры и те, кто использует их в повседневной жизни.
Таким образом, лингвистическая философия дает нам конкретность в обоих отношениях: мы знаем обычные вещи, как они есть и какими они всегда кажутся, и мы знаем их благодаря использованию терминов, которые мы можем видеть и наблюдать точно так же, как мы наблюдаем любые другие человеческие обычаи или поступки. Все ясно, все конкретно. Мы не можем выпрыгнуть из своей лингвистической шкуры, но мы можем наблюдать ее, поскольку она является одной из вещей в природе.
Таким образом, наш язык - это тюрьма, из которой мы не можем выйти, и в то же- время он представляет собой случайную и наблюдаемую вещь в мире, а не духовную мистерию, подобную старому «субъекту», призрачному оку, находящемуся вне картины. В то же самое время вещи суть то, что они суть, и не изменяются от того, что мы знаем или говорим о них - и все-таки эти вещи, существующие сами по себе (в то время как правильность нашего видения этих вещей гарантируется идеалистической стороной рассуждения - отсутствием возможного внешнего критерия), являются не скрытыми, трансцендентными Dinge an sich, но милыми и привычными вещами нашей жизни.
Это искусное переплетение идеалистического и реалистического понимания, а также эпистемологической и натуралистической точек зрения приводит того, кто начинает понимать витгенштейнианскую философию, в такую frisson, в такое безысходное чувство необходимой и в то же время бесконечно уклончивой истины, которая так характерна для ее изобретателя и его последователей.
Эту точку зрения можно выразить следующим утверждением: нет мира без языка и нет языка без мира; мы не можем сказать, каков мир, не имея понятий языковых игр, в которых мы можем это сказать; и, равным образом, оперируя с языковыми играми, мы не можем ничего сказать, если нет мира, и притом распознаваемого и знакомого мира, в котором они существуют и действуют. Таким образом, размышление о природе языка привело нас к заключению, что мир таков, каким мы его обычно считаем (потому что мы используем слова в том мире, в каком обычно воспринимаем); и, таким же образом, размышление о мире привело нас к заключению, что язык есть общественное использование слов в пределах общественных игр, а не какой-либо код, принятый или разработанный неким внемировым духом в целях характеристики мира как такового или мира как целого. Следовательно, круг замкнут, все есть то, что оно есть, и то, чем оно обычно кажется.

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam