Наука и техника Наука и техника - Аргумент от бессилия
  10.12.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow Аргумент от бессилия
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
Аргумент от бессилия
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
02.11.2010 г.

Есть еще один аспект лингвистической философии, крайне важный, связанный с предшествующим, а именно тот аспект, который можно было бы назвать ее формализмом. Витгенштейн в «Логико-философском трактате» занимался «формой» вещей и языка, а не их содержанием - тем, «как», а не тем, «что». С вопросом, каковы вещи и где они есть, Витгенштейн в своем трактате, естественно, не пытался иметь дело, так как это связано с наблюдением, с наукой. В этом смысле даже «Логико-философский трактат» эмпиричен - и эмпиричен в старом смысле этого слова.

«Логико-философский трактат» был априорным только по отношению к формам: поздняя лингвистическая философия также эмпирична в том смысле, что она рассматривала эти формы как множество альтернативных возможностей, заложенных в данной языковой игре, которые следует рассматривать и понимать как эмпирически наблюдаемые множества поступков, управляемых неявными правилами.
Но тем не менее она остается формалистичной; она сама не претендует на участие в каждой из этих индивидуальных игр, то есть не предписывает, когда и какой ход следует делать. Напротив, поздняя лингвистическая философия протестует против этого - возможно, даже слишком, - подчеркивая, что это могут делать только участники игр в соответствии с ситуацией и с правилами рассматриваемой игры. Лингвистические философы очень озабочены тем, чтобы подчеркнуть, что они как философы не принимают участия в индивидуальных играх, таких, как наука, этика, история и т. д., не говоря уже о том большом количестве второстепенных игр, существование, важность и разнообразие которых было обнаружено Витгенштейном. Как частные лица, они могут и должны принимать участие в этих играх и принимают, но как философы они ex officio нейтральны. Лингвистические философы считают, что их дело как философов выяснить, в какую игру играют в данной ситуации, каковы ее правила, но не участвовать в ней. Формализм остается; он только рассеян, так сказать, согласно этому позднему взгляду, во множестве форм многих и многих языковых игр (в то время как, согласно «Логико-философскому трактату», один вид форм был достаточен для всех рассуждений, за исключением только бессмысленных и мистических). Разнообразие форм, истолкованных как деятельности в мире, заменило небольшое количество форм, внушенных логикой.
Можно добавить, что формализм не есть что-то унаследованное лингвистической философией исключительно от логического атомизма «Логико-философского трактата». Эта черта характерна для всех тех философских направлений, которые были ее духовными предшественниками, и многих других, которые не были непосредственно ее предшественниками, но внесли свою лепту в общий дух времени, разделяли эту ее черту. Мысль о том, что философия должна заниматься, если она вообще может чем-нибудь заниматься, вопросом, как, а не что, широко распространена и, взятая сама по себе, правдоподобна. Приверженность некоторых людей к взглядам или к методам лингвистической философии, вероятно, вытекает из формализма как предпосылки, а не имеет его своим следствием.
Самым сильным из отдельных факторов, приводящих людей, правильно или неправильно, к формализму, является эмпиризм. Современные философы не наблюдают и не экспериментируют: они «мыслят». Но как может ничем не подкрепленная мысль сказать что-либо о мире? Формализм предлагает правдоподобный и привлекательный ответ: мысль выявляет понятийные пли лингвистические формы, в которые вкладывается сырой, эмпирически данный материал.
Формализм поддерживается также лингвистической формулировкой философских проблем, которую лингвистическая философия разделяет со своими предшественниками. Интерес к языку и к логике привел к возникновению и широкому принятию различения между языком «первого порядка» и языком «второго порядка» (иногда также обозначаемого как метаязык), причем первый говорит о вещах, а второй - о понятиях пли лингвистических объектах. Это придает дополнительную привлекательность формализму, делая его более конкретным и менее метафорическим, поскольку теперь не неуловимые «формы», а осязаемые лингвистические привычки или правила предлагаются вниманию философа, который благодаря своей профессиональной привычке сидеть в кресле, а не в лаборатории не уполномочен говорить о содержании.
Другим основанием для формализма послужило то, что для Витгенштейна философия всегда была остатком - тем, что остается, когда все содержательное уже сказано. (Это относится как к поздним взглядам Витгенштейна, так и к взглядам, которые он развивает в «Логико-философском трактате».)
Взгляд, согласно которому философия должна быть формальной, второго порядка, что она не может служить содержательным руководством в изучении какого-либо предмета, получает некоторого рода неофициальную поддержку благодаря социальному положению современного университетского философа - человека, которому общество доверило преподавать какой-то признанный предмет и которому в то же самое время неоткуда почерпнуть те истины, которые он должен преподавать: у него не предполагают никаких особых способностей или прозрений, его не вооружают никакими уже установленными истинами и никакой экспериментальной техникой, и, наконец, ему не отводят никакой области наблюдения. И вполне естественно, что он предрасположен принять взгляд, согласно которому философия должна быть формальной, безразличной для мира, что она оставляет все так, как оно есть. Это можно назвать аргументом от бессилия. Многие профессиональные философы, в частности, и те, кто принял витгенштейнианскую лингвистическую философию, стали чуждаться естественных и социальных наук (тем самым волнующих сфер интеллектуального прогресса) и не занимаются чем-либо серьезным или оригинальным из основных проблем морали, политики и социальной жизни. Если бы философия была содержательной, то им пришлось бы признать свою непригодность к роли ее профессиональных наставников; если, напротив, философия выступает как нечто по существу формальное, второго порядка, несодержательное, то это для них в высшей степени удобно. Лингвистическая философия может рассматриваться как представляющая философам некую область и некую деятельность, готовое платье для людей, к которым перешла по наследству задача преподавать философию в университетах; нейтральную область, от которой не ждут ни руководства, ни обязательства заниматься содержательными проблемами; словесную область, которую можно изучать, сидя в кресле, не предъявляя в то же самое время никаких обоснованных претензий на особые способности и па трансцендентальные прозрения; консервативную область, в которой невозможно найти никаких неожиданных объектов пли выводов; и, наконец, полиморфическую область, в которой не допускаются смелые обобщения и в которой есть широкий простор для непрерывного детального исследования.
Благодаря одному из случайных исторических совпадений фиктивная идиографическая область, изобретенная Витгенштейном, область объектов (употреблений языка) чисто второго порядка, формальных, нейтральных, пестрых, индивидуально познаваемых («показываемых» пли «описываемых»), не нуждающаяся ни в изменении («философия оставляет все, как оно есть»), ни в общей идее («мы можем только описывать, а не можем объяснять»), как нельзя лучше устраивала людей, которые старались обнаружить подобную область, но которых пугала как глупость трансцендентальных устремлений, так и рвение, сухость, epatements! и беспокойства логического позитивизма и сходных философских направлений.
Аргумент от бессилия настолько глубоко укоренился в сознании некоторых философов - по-видимому, он задевает в них столь глубокие струны и столь точно соответствует тому, что они думают о ценности своего собственного мышления, - что для многих из них он является предпосылкой, из которой выводятся другие лингвофилософские положения, исходным и непреодолимым прозрением, вызывающим согласие с вышеуказанными и связанными с ним положениями.
Для этих философов аргумент от бессилия является столь самоочевидным, что вряд ли может быть подвергнут сомнению, настолько самоочевидным, что любое рассуждение, требующее отказа от этого аргумента или от связанного с ним мнения, неизбежно недопонимается и отвергается в силу этой аксиомы бессилия, как его, вероятно, можно было бы назвать.
Даже несмотря на благовидное, поверхностное правдоподобие, аргумент от бессилия необоснован. (Он тесно связан с другими лингвофилософскими положениями, но это только показывает, что и они также необоснованны.)
Формализм, или чувство содержательного бессилия, лингвистической философии сталкивается с целым рядом вещей: во-первых, философские высказывания говорят не столько о том, как играются языковые игры, сколько о том, как они должны играться или как они могут осмысленно играться. (Поэтому игры, которые фактически играются, ни в чем не убеждают, и, во всяком случае, из «употребления слов» нельзя усмотреть, какая игра фактически играется; об этом можно заключить из употребления слов только с помощью соображений о том, какая игра могла бы играться!) Поскольку это так, то упомянутые высказывания одобряют одни ходы и осуждают другие. Теории этики не нейтральны по отношению к ценностям, а теории науки не нейтральны по отношению к различным научным гипотезам.
Предположение, что философия должна была бы быть формальной и нейтральной, основано на множестве абсурдных положений. С одной стороны, это предположение возникло в полностью антиисторической атмосфере лингвистической философии, которая либо всецело игнорирует мысль прошлого, либо рассматривает ее как выдержку из последнего номера журнала «Майнд». Минимальная осведомленность в истории показала бы, что изменение философских воззрений никогда не было нейтрально, а, напротив, существенно изменяло содержательные взгляды человечества. Примером могла бы служить сама лингвистическая философия: новое толкование, которое она дает философским суждениям, не является нейтральным по отношению к специфическим видам принятых ею философских решений.
Абсурдность, лежащая в основе утверждения нейтральности, заключается в идее, что формальные и содержательные вопросы разделены и разделимы. Это не так. Тот вид понятия, который мы приняли для описания вещей, тот вид общей модели, который мы применяем, автоматически влечет за собой своп ценности, предпочтения и предполагаемые направления. Даже если эти вопросы разделимы, фактически они не разделены. Большинство из содержательных проблем в точных науках, этике и где угодно являются настолько связанными с различными философскими, «формальными» соображениями, что обсуждать одно - значит обсуждать и другое. Лингвистическая философия с се отделением формы от содержания и с ее отождествлением философии с разъяснением формальных элементов и лечением от ошибок, возникающих в ней, могла бы существовать только как возможная философия либо в начале, либо в конце времен - когда еще не возникла ни одна философская проблема и люди только играли в языковые игры, не имея никаких теорий о них, или когда все содержательные проблемы уже разрешены и не осталось ничего, кроме размышлений о языковых формах. Но ни начала, ни конца времен никогда не было, не будет и быть не может.
Абсурдность и глупость  формализма можно продемонстрировать, исходя не только из общих соображений, но и из самой излюбленной предпосылки лингвистической философии, а именно - полиморфизма. Формализм правдоподобен, если формы речи рассматриваются как нечто в высшей степени абстрактное - как общая форма всех фактических утверждений, всех оценок и т.д. В таком случае есть некоторое правдоподобие в утверждении, что форма, возможность  существования фактов пли ценностей вообще и т.д., не должна смешиваться с утверждениями о существовании конкретных фактов, об обоснованности конкретных ценностей. Но в силу принципа  полиморфизма лингвистическая философия настаивает на том, что формы, языковые игры бесконечно разнообразны, что они  часто связаны с очень специфическими ситуациями и что индивидуальные черты каждой отдельной игры существенны и что поэтому различные sui generis игры нельзя было подвести под какую-либо очень общую форму.
Если это так - а в какой-то мере это правильно, - то абсурдно истолковывать каждую из многих индивидуальных, детальных, связанных с контекстом и обладающих индивидуальными чертами, игр, форм речи как нейтральную и данную. Формы игры могут быть относительно нейтральными по отношению к ходам в пределах каждой из них, но сами по себе они являются не нейтральными ходами в более широкой совокупности возможностей. Немыслимо, чтобы эта обширная совокупность игр не содержала многих альтернативных возможностей - в том смысле, что она содержит в себе различные игры, которые разными способами обслуживают сходные цели или контексты, и таким образом существует возможность выбора как внутри языковых игр, так и между ними самими. Так фактически и обстоит дело. Тот очевидный факт, что, например, толкование религии, основанное на принципе «словесного поведения», расходится с трансцендентными претензиями самих религий, только иллюстрирует известное обстоятельство, игнорируемое представителями лингвистической философии, а именно что формальные и содержательные доктрины в человеческой жизни настолько переплетены в результате долгого процесса взаимосплетения, что совершенно невозможно рассматривать одно в отрыве от другого. Религия состоит не из ряда «чисто содержательных» религиозных утверждений, но из смеси таких утверждений с теориями «второго порядка», рассматривающих сами религиозные утверждения. Это, вероятно, относится ко всем областям человеческих рассуждений.
Это истинно но только по отношению к учениям, содержащим трансцендентальные элементы, подобные религиозным; это равным образом относится и к антитрансцендентальным.
Например, утилитаризм можно рассматривать как содержательную этическую теорию, уделяющую исключительное внимание человеческому счастью при оценке общественных установлений, законов политики и т.д., однако он тесным образом связан и с учением второго порядка, с эмпиризмом, в сущности утверждающим, что только человеческий опыт может дать непроизвольные основы для оценки (или вообще для чего угодно). Любой язык есть способ категоризации, классифицирования некоторой области, некоторого разнообразия. Как таковой он не может не предпочитать некоторые деятельности, некоторые цели в данной области в ущерб другим. Он не может быть нейтральным.
То же самое относится и к языкам, с помощью которых мы описываем другие языковые игры. Описать употребление выражения, или языковой игры, - это значит описать его в мире и иметь образ этого мира. Более того, употребления и игры, подобно всякой человеческой деятельности, имеют свои издержки употребления, которые должны быть оценены. Поэтому философские толкования не могут быть нейтральными. «Нейтральность» - понятие, применяемое в какой-либо системе понятий или правил; оно не может применяться, когда начинают рассматриваться сами эти системы. И заметим, что языковые игры, подобно любой другой вещи в мире, в свою очередь могут описываться только при помощи дальнейших множеств понятий, которые в свою очередь не являются абсолютными и нейтральными. В этой области - как и в любой другой - нет познания путем непосредственного ознакомления. Здесь есть только внушение, замаскированное под нейтральность.
Языковые системы подобны социальным системам (и действительно, тот, кто рассматривает языковые игры как системы поведения, не может возражать против этого заключения, и сам Витгенштейн признал, что язык есть форма жизни). Однако социальные системы и обычаи, как и системы понятий, вообще говоря, испытывают воздействие самосознания. Многие из них заслуживают отмены, усовершенствования, а некоторые оказываются положительно несостоятельными, как только они поняты. История мышления есть преобразование жизни посредством размышления и самосознания. Мышление не «оставляет все как оно есть».

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam