Наука и техника Наука и техника - Некоторые сравнения
  23.10.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow Некоторые сравнения
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
Некоторые сравнения
Рейтинг: / 1
ХудшаяЛучшая 
04.02.2011 г.

Очень поучительно сравнить лингвистическую традицию в философии с марксизмом, психоанализом и экзистенциализмом. Марксизм и психоанализ претендуют на то, чтобы быть частями науки, но в отличие от остальной науки они создают эвристические, всеобъемлющие и непосредственно действующие системы понятий, неявных руководств и т.д., которые, если они истинны, должны быть руководствами для жизни.

Экзистенциализм не претендует на то, чтобы быть частью науки, он, наоборот, воздерживается от нарушения ее границ и содержит неявное объяснение того, почему он сам имеет право на существование в области, недоступной для науки. Марксизм напоминает лингвистическую философию своей монолитной теорией ошибок: интеллектуальное заблуждение исчезнет вместе с отмиранием государства, когда прекратится классовая борьба, вызывающая возникновение этого заблуждения. Черты определенного сходства лингвистической философии с марксизмом имеются как в самом учении - натуралистическое рассмотрение человека, понимание познания с позиций третьего лица, так и в типе идеологических средств, особенно двухъярусный трюк (см. выше), привычка опровергать оппозицию и связанный с этим комплекс откровения. Конечно, между этими двумя мировоззрениями есть еще более важные и более серьезные различия, и для марксизма оскорбительно сравнивать его с лингвистической философией. Марксизм занят более серьезными вещами и имеет несравненно более широкий отклик; лингвистическая же философия, будучи, в сущности, башней из слоновой кости, преследует цели, которые имеют смысл только в крайне ограниченной среде.
Психоанализ опять-таки обладает основательным комплексом откровения и привычкой опровергать несогласных, давая им соответствующую характеристику. Он также замаскировывает своп ценности понятием здоровья. Он, кроме того, специально претендует на нейтральность и искусно внушает свои ценности. Он рассматривает себя в первую очередь как исследование патологии, хотя и обобщает полученные постижения; но ему также не удается с достаточной ясностью понять, что принятие тех или иных доктрин н ценностей определяется самим проведением границ между здоровьем и заболеванием. Когда психоанализ толкуется как мировоззрение, ему, как и марксизму и лингвистической философии, внутренне присуще натуралистическое заблуждение.
Сходства и различия лингвистической философии и экзистенциализма совсем другого рода. Несмотря на существенные различия в стиле и тоне этих двух философских движений, имеется все же определенное сходство в их исходных пунктах: они оба исходят из понимания того, что некоторые вопросы являются очень странными и на них нельзя ответить обычным способом. Сходство есть также в диагнозе того, почему эти вопросы странны: потому, что нас неизбежно влечет к этим вопросам и к связанным с ними проблемам. Задавать какой-либо вопрос о понятиях - это, в общем, не значит спрашивать нечто такое, на что «мир» может ответить по крайней мере прямо, а, скорее, означает спрашивать о том, каким образом мы обращаемся с вещами. Задавать фундаментальные религиозные вопросы - включая скептические сомнения о религии - значит спрашивать о том, как мы рассматриваем мир. Это одна из ключевых идей, с одной стороны, Витгенштейна, а с другой - кьеркегоровского объяснения религиозных устремлений. Конечно, есть и различие: для Витгенштейна человек был тем, кто познает, кто создает понятия, использует язык, кто слишком связан с высказыванием утверждений о мире, чтобы иметь возможность определить, что значит высказываться о мире, в то время как для Кьеркегора человек был агентом, или тем, кто выбирает, кто сам представлял собой акт или выбор и поэтому не мог этот выбор оправдать каким-либо логическим рассуждением. Но это различие - различие в применении одной и той же идеи.
Есть еще одна интересная аналогия: и экзистенциализм, и лингвистическая философия возникли как реакция на панлогизм. Обе эти философские концепции родились из отрицания той точки зрения, что явления этого мира есть не что иное, как маска, покров, лежащий в основе структуры, которая в свою очередь постигается как некоторого рода овеществленная версия современной логической теории. Верно, что логическая теория, о которой идет речь, в обоих случаях совершенно разная: в одном случае диалектика Гегеля, в другом - современная математическая логика. Своего рода наглядная конкретизация первой имеет какой-то смысл по отношению к истории и обществу, в то время как толкование последней имеет смысл для некоторых разделов высшей математики. Ни одна из них сама по себе не пригодна для обобщенного применения в качестве модели вне своей исходной области, если, конечно, их вообще следует овеществлять. Но они обе были применены именно так и в обоих случаях вызвали реакцию - доктрину, подчеркивающую включенность человека в мир (в противовес акцентированию внимания на предполагаемой фундаментальной структуре) и существенность идиосинкразии (в противовес упору на предполагаемую фундаментальную однородность). Таким образом, Кьеркегор и Витгенштейн сходятся друг с другом как в форме своих точек зрения, так и в своих способах достижения этих точек зрения.
Но далее параллель между этими двумя философскими движениями прекращается, и они уже становятся диаметрально противоположными, зеркальными отображениями друг друга. Некоторые более поздние представители экзистенциализма именно потому, что вопросы являются столь странными, создали культ из акта ответа на эти вопросы и не накладывали табу на необходимо странную беседу о природе и условиях такого engage и необоснованного «ответа» или, скорее, решения. Лингвистическая философия, с другой стороны, или исключает странные проблемы и ответы на них, или (здесь она ближе всего подходит к экзистенциализму) создает мистику их невыразимости, или же (здесь она расходится с экзистенциализмом, и это толкование уже более характерно для нее самой) она заявляет, что ответы на них не только непозволительны, но и фактически излишни.
Очень соблазнительно объяснить это различие между лингвистической философией и экзистенциализмом различием темпераментов: с одной стороны, поскольку на вопрос нельзя дать обоснованного или объективного ответа, постольку вокруг него подымается шумиха, этот вопрос окружают величайшим почтением, как важнейший вопрос жизни; с другой стороны, по тем же самым основаниям вопрос отвергается как патологический, и предполагается, что он должен исчезнуть, как только будет полностью выявлена природа его странности.
Со стороны континентальной философии - все более растущий культ парадокса и темноты, аппетит, который увеличивается во время еды, и он, подобно прогрессирующей болезни, не позволяет даже представить себе, до чего он может дойти: кто может превзойти Хейдеггера? С другой стороны - терпеливый диагноз парадокса и истолкование философии как возвращение к банальности и понимание того, что неудовлетворимые сетования являются бессмысленными... тенденция к эре возрастающей банальности, скуки и бессодержательности. По отношению
к фундаментальной проблеме ценности обе эти доктрины, если не принимать во внимание специфических для них способов выражений и связанных с ними метафилософий, тождественны: они обе фактически утверждают субъективность ценности как неизбежную особенность человеческой ситуации. Но одна сторона утверждает, что этот факт глубоко трагичен или прекрасен именно в силу своей необходимости; другая - по той же самой причине утверждает, что этот факт тривиален, не создает причин для 'беспокойств или даже что он вообще не может утверждаться...
Таким образом, экзистенциалист дает странные ответы, или квазиответы странного вида, на странные вопросы; представитель лингвистической философии отклоняет ответ на такой вопрос потому, что он странен, и потому, что ответ на него был бы странным. Оба, так сказать, обнаруживают, что человек находится в камере смертников,- как образно сказал Паскаль, обрисовывая человеческую ситуацию; один поднимает шум потому, что ситуация неминуема, другой - как раз потому что она неминуема, пытается убедить самого себя, что здесь вообще не нужно поднимать никакого шума. (Он мог бы сказать: «Для этой ситуации - для возможности смерти - нет никакого контраста; но как может лишенная контраста характеристика осмысленно утверждаться, не говоря уже о том, чтобы служить источником огорчения?») С одной стороны, быть может, производится слишком много шума, однако безразличие, проявляемое другой стороной, несомненно, является показным...
Диагнозы «странности» фундаментальных проблем остаются сходными: идея вовлеченности, невозможность трансцендентного, культ несводимой идиосинкразии конкретной ситуации, в которой возник вопрос.
Оба стиля мышления используют эти особенности для объяснения того факта, что они имеют дело с чем-то таким, что не покрывается наукой. В обоих случаях существенная, неминуемая идиосинкразия рассматриваемых объектов объясняет, почему избегают науку и ее систематическую и обобщающую процедуру; идея вовлеченности объясняет трудность любых, за исключением косвенных, выражений, в то время как стремление к трансцендентному и его неизбежное крушение создают саму проблему.

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam