Наука и техника Наука и техника - Наука, власть, идеи
  21.10.2018 г.  
Главная arrow Лингво arrow Слова и вещи arrow Наука, власть, идеи
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
Наука, власть, идеи
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
08.02.2011 г.

Некоторые черты лингвистической философии проливают свет на то обстоятельство, почему она оказалась столь приемлемой в то время и в том месте, когда и где она стала модной. Она дает могущественное обоснование для каждого, кто хочет иметь как можно меньше дела с любой из следующих трех вещей:

(1) Наука и технические знания.
(2) Власть и ответственность.
(3) Идеи.
Лингвистическая философия показывает, что все эти вещи не имеют никакого отношения к философии (а когда этого нельзя показать, она это доказывает, соответствующим образом переопределяя понятия); что философия лишь поверхностно связана с более глубокими интеллектуальными, эмоциональными или моральными интересами людей. Она неявно, да и явно, высмеивает моральную и интеллектуальную любознательность. Мир есть то, что он есть, наши обязанности таковы, каковы они есть, все обстоит именно так, как оно есть. Ломать голову над всем этим - значит заблуждаться, и устранение этих ошибок является задачей занимательной и специальной дисциплины, единственный и конечный результат которой состоит, однако, в показе того, что эти заблуждения и высказывания, сделанные в ходе их разрешения, ничего ни в чем не меняют. Конечно, есть люди, исследующие вселенную в фактическом смысле, и, конечно, есть моралисты-новаторы, но их деятельность не имеет ничего общего с философией.
Нетрудно понять, почему исключение науки и технического знания, власти и ответственности и всех идей могло быть таким заманчивым.
Технические знания, естественно, отталкивают профессионального интеллигента, получившего нетехническое, гуманитарное образование. Переучивание в поздний период жизни - болезненный процесс, который может быть обескураживающе унизительным. Это переучивание почти никогда не бывает успешным.
В добавление к этому очень сильному мотиву нужно сказать, что нетехническая манера, с помощью которой лингвистическая философия приходит к своим результатам, находится в хорошем соответствии с определенной традицией, которая ненавидит «цех» и презирает специалистов. Хотя лингвистическая философия по своим идеям, трюкам, техническим приемам является глубоко эзотеричной, в то же самое время ее стиль обсуждения проблем является в некотором отношении нетехническим. Всякий, кто привык к определенной разговорной традиции избегать как идей, так и технических приемов, а придерживаться некоторого рода явной и беспечной тривиальности, может принять участие в лингвофилософской дискуссии без особой подготовки: он легко распознает ее правила. Он может не знать историю или подводные течения этого философского направления, но правила игры будут во многом схожи с правилами вышеуказанной разговорной традиции. В самом доле, вряд ли имеет значение, знает ли он причины возникновения лингвистической философии, ибо, в конце концов, те, кто занимаются этой философией, пытаются презреть и забыть их. (К тому времени, когда бывает достигнута стадия чистого исследования, учения о терапии и т. д. оказываются почти забытыми.)
Еще более интересно отвращение к ответственности и власти, которое приводит к философии, доказывающей, что они не могут привлекать философа.
В прошлом философы, особенно те, которые работали в учреждениях системы образования, часто занимались оправдыванием, рациональным объяснением современных им ценностей. Их задачей было поощрять молодежь, давая ей убеждение в том, что ее устремления, или по крайней мере лучшие из этих устремлений, философски или космически обоснованы. Аргументы, к которым они прибегали, чтобы создать у молодежи такое впечатление, могли быть хорошими или плохими.
Теперь положение - во всяком случае, внешне - изменилось. Имеется множество философов, которые прямо-таки гордятся тем, что с помощью аргументов (логика которых в общем не превосходит логики аргументов, использовавшихся ранее для доказательства в противоположных целях) доказывают, что философия вообще не может служить руководством (хотя, правда непоследовательно, они тоже показывают, что не может быть никаких философских оснований для ревизии наших понятий и, следовательно, между прочим, наших ценностей). Социальный историк будущего, наверное, будет очень долго раздумывать над тем, действительно ли здесь был класс
людей, уже убежденных в незначительности своих мыслей и попыток и поэтому исповедующих философию, которая давала им кажущиеся оправдания их точки зрения. Их враждебность к идеям, заставляющая их объявлять новые и общие идеи «парадоксами», а все «парадоксы» - ошибками, вероятно, может быть истолкована аналогичным образом с учетом тех конкретных учебных заведений, в которых процветает лингвистическая философия.
Быть может, только историк социальных движений сумеет объяснить выразительность и открытый энтузиазм, с которым философы этой школы подчеркивают бессилие, формальность и общую никчемность своей работы. По-видимому, здесь идет речь о нахождении философской темы, дающей рациональное объяснение упадку власти старого
правящего класса.
Современным писателем, который помог мне ясно понять лингвофилософское видение мира, был Энгус Уилсон. Примечательной чертой романов Уилсона является то, что в них речь идет об интеллигентах, а не об идеях. Идеи в них представлены довольно слабо - как в прямой, так и в косвенной речи. Сравните это с произведениями Олдуса Хакслп,   которые - как можно думать - изображают тот же самый мир, но в другой период времени; или, еще отдаленнее, с произведениями Бернарда Шоу. Конечно, насыщенные идеями диалоги у Хаксли или у Шоу на первый взгляд кажутся выражениями рассуждений, привычных и, возможно, свойственных только их авторам; тем не менее они должны иметь некоторое сходство с тем, что имело или могло иметь место, или по крайней мере такое сходство, которое позволило впоследствии диалогам Хаксли и Шоу стать образцовыми.
Для персонажей г-на Уплсона по большей части характерно отсутствие подобного интереса к идеям и спорам, и это, как мне кажется, является не индивидуальным свойством их автора, а, напротив, естественным результатом его наблюдательности. Социология этого вида интеллигенции без идей еще не ясна для меня, но, насколько я смог в этом разобраться, объяснение сводится примерно к следующему. Здесь мы имеем некоторую подгруппу, состоящую из людей, которые по своим манерам принадлежат к высшему классу или подражают ему; из тех, кто отличает самого себя от остальной массы высшего класса при помощи некоторого рода повышенной чувствительности и изысканности и в то же время от «невысшего рода» интеллигенции - отсутствием интереса к идеям, спорам, основам или реформам. Оба эти различения существенны для такой группы, и оба они, совершенно очевидно, имеют место. Если этот диагноз правилен, то можно было бы объяснить такие поразительные особенности лингвофилософских причуд, как культ щепетильности, отвращение к идеям, манерность, настаивание на практической никчемности и т.д. - всю ее философию преуменьшения. Совершенно очевидно, что лингвистическая философия является вполне подходящим академическим выражением такой установки.

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
   
designed by sportmam