Наука и техника Наука и техника - Существование предшествует сущности
  21.11.2018 г.  
Главная
Главное меню
Главная
Новости
Блог
Ссылки
Контакты
Поиск
Карта сайта
Философия
Сознание
Материализм
Лингво
Эволюция
Кибернетика
Био
Эмоции
Живое
Психика
Авторизация





Забыли пароль?
Ещё не зарегистрированы? Регистрация
Существование предшествует сущности
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
05.03.2011 г.

Совершенно неопровержимая в известном смысле школа, основывающая свою позицию на ритуалах, а не на идеях, требует некоторых дальнейших комментариев.
Ее поведение в целом можно предвидеть и определить как подчинение следующему закону: если может быть найдена идея, которая будет оправдывать увековечение словесного ритуализма, и если эта идея слабее, менее удачна и менее доказательна, чем первоначальные идеи, пробуждающие интерес к словам, то будет приниматься эта новая и более слабая идея.

Выражение этого мнения в краткой форме можно найти в работе «Выпрашивание извинений» («A Plea for Excuses») профессора Остина и в работе «Английская философия с 1900 года» («English Philosophy since 1900») г-на Дж. Дж. Уорнока - в обеих содержатся попытки оправдания лингвистических процедур. И та п другая -это маленькие шедевры в искусстве доказательства своей правоты, хотя, конечно, в каждом случае очень легко отличить высказывания, выражающие идеи, в которые на самом деле верят всем сердцем, которые осуществляют и которым следуют, от оговорок, которые вводятся в первую очередь для того, чтобы обезопасить себя с флангов. Безотносительно, однако, к этому различию (хотя и существенному для понимания работ Остина и Уорнока) намеченные точки зрения наводят на некоторые размышления.
Ослабление витгенштейнианского объяснения практики наблюдения над тем, как мы употребляем слова, происходит по разным направлениям: например, путем выяснения вопроса, почему полагают, что обыденный язык так сильно вдохновляет, или что следует ожидать от понимания обыденного языка?
Что касается первого вопроса, то имеет место переход от витгенштейновской идеи, что обыденный язык всегда и полностью на высоте положения, ибо предположить иное означало бы согласиться с мифом некоторого абсолютного языка, отправляясь от которого можно было бы выносить суждения о реально существующем употреблении слов, к явно более слабой и менее претенциозной идее, будто весьма и весьма вероятно, что обыденный язык прав в тех различиях, которые он намечает, при условии, что он выдержал испытание временем и, по-видимому, приспособлен к тем целям, которым он служит.
Идея Витгенштейна выглядит более слабой и менее претенциозной, но в действительности это не так. Эта идея -хотя, как я думаю, и ошибочная -основывалась на очень глубокой мысли, что мы не можем ни сказать о том, как язык соответствует миру, ни улучшить это соответствие, потому что это предполагало бы рассмотрение нами вещей такими, какими они выступали, без всякого описания или определения в языке. Раз эта мысль отвергается, раз допускается, что мы можем наблюдать вещи сами по себе и решать, соответствует им язык или нет, вся концепция в целом терпит крах. Ее единственная прочная опора разрушена. Можно, конечно, еще аргументировать в пользу правильности обыденного употребления, основываясь на его возрасте... Да, оно выжило. Но это само по себе нельзя считать ни новым, ни убедительным, ни интересным. Кроме того, как показано, этот довод логически не соединим с доводом Витгенштейна.
Рассмотрим вопрос о том, что можно ждать от наблюдения, описания обыденного употребления. У Витгенштейна был сильный аргумент, что такое наблюдение должно «растворить» любую философскую проблему, ибо что еще другое могло оно сделать? И каким образом могло это не выйти?
Новейшая, ослабленная версия отказывается от притязаний на то, что наблюдение языка должно иметь терапевтические результаты, что не может существовать философских проблем иного рода. По крайней мере номинально она допускает другие возможности. Опять-таки это кажется менее претенциозной, менее уязвимой точкой зрения. В действительности же она намного более глупа.
Довод Витгенштейна был сильным, даже если и ошибочным. Он был настолько сильным, что поддерживал веру в «излечение» в скором времени или по крайней мере в отдаленном будущем от философских проблем, непосредственное появление которых не так бросалось в глаза (так как неявно употребляемая модель показала, что они должны были иметь место).
Однако раз «должно» витгенштейновского более или менее скрытого довода отбрасывается, то не остается ничего. Нам нужны тогда особые основания для объяснения того, почему детальное исследование оттенков, причуд и случайностей повседневного употребления имеет философское значение или вообще какое-то значение. И что за особенное свидетельство у нас имеется? Действительное излечение?
Довод часто принимает такую форму: когда мы разобрались в неправильном понимании слов, то стали лучше оснащены для исследования реальных проблем (если мы вообще для чего-либо оснащены). Это предполагает нелепую мысль, что, не зная, какими будут реальные решения реальных проблем, мы можем сказать, каковы предпосылки их решения... Отметим, между прочим, что ценность ясности не составляет предмет спора: люди всегда понимали, что они должны быть настолько ясными и непротиворечивыми, насколько это возможно (за некоторыми исключениями, но эти исключения более многочисленны среди лингвистических философов, для которых в качестве дополнения и реакции на культ ясности характерна высокая оценка мистического афоризма и т. д.). Возражение вызывает очень продолжительное, очень дотошное копание в оттенках обыденного употребления в ущерб интересу к рассуждению и идеям. А абсурдно утверждать, что именно отсюда и нужно начинать не зная еще, как будет выглядеть решение проблемы.
Следует добавить, что эти торжественные заявления об умеренности, провозглашение менее претенциозной формы лингвистической философии не надо принимать за чистую монету. Во-первых, настоятельное требование доскональности и детальности предварительного изучения обыденного употребления делает очень и очень маловероятным достижение последующей стадии, на которой
будет сделано что-то еще. Возможно, что те, кто так усердно занимается наблюдениями обыденного употребления, в один прекрасный день провозгласят, что предыстория философии закончилась, и торжественно возвестят о наступлении новой эры. Эта картина, хотя она, несомненно, и забавна (особенно если вообразить некоторых отдельных представителей лингвистической философии в роли таких герольдов), не убедительна. В моменты откровенности лингвистические философы признаются так или иначе, что в действительности они еще рассматривают пропедевтику, отстаиваемую ими, как изгнание духов. Мы имеем, кроме того, программную точку зрения профессора Остина на новую науку - в ней не так уж много умеренности. Мы имеем также его пренебрежительное описание альтернативы исследования обыденного употребления: «наш общепринятый словарный фонд воплощает в себе все различия, которые люди сочли целесообразным наметить... они являются, по всей вероятности... более здравыми... чем вы или я можем придумать, сидя в кресле после обеда, наиболее благоприятный альтернативный метод». То, что «мы придумываем, сидя в кресле после обеда» - вот к чему сводится история идей человечества!
Одна из типичных попыток оправдания лингвистической философии, предпринятая совсем недавно, заключается в утверждении, что лингвистическая философия, по крайней мере в какой-то своей части, в действительности не отличается от прежней философии, и, следовательно, нечего на нее нападать. Это странное оправдание для движения, которое началось с притязаний на революцию, на открытие, в конце концов, правильного способа философствования, и возвестило об умерщвлении старой философии...
Это первоначальное обещание изничтожения философии, «растворения» философских трудностей было, конечно, чудаковатым и опрометчивым! Это было обещание, которое, если бы оно было выполнено, означало бы, что лингвистический философ сам лишил себя работы, а если бы оно не было выполнено, это означало бы, что он не прав... Итак, хотя еще можно слышать, что взгляды, с которыми не соглашаются лингвистические философы, рассматриваются как патологические, как требующие излечения, приходится все меньше слышать об умерщвлении философии. Разумеется, это обещание прозвучало слишком громко, чтобы его можно было просто забыть, но отчасти нам дают понять, что это было просто ребячество...
У г-на Уорнока есть одна или две дополнительные идеи в защиту метода профессора Остина. В оправдание, практики детального и затяжного изучения употребления слов, независимо от того, относятся эти слова или анализ к какой-то проблеме или нет, он указывает, в известном смысле справедливо, что индивидуальная терапия обязательно должна поддерживаться исследованием, чтобы не быть «беспорядочной, импровизированной и ad hoc». В самом деле! Это открытие сильно запоздало: само понятие терапии предполагает некоторые молчаливые представления о том, чем являются вещи и чем они должны быть, и именно поэтому нелепа чисто терапевтическая, нейтральная, отрицающая всякое учение и всеобщность концепция философии.
Но дело никоим образом нельзя поправить увеличением числа детальных исследований того же самого типа, предпринимаемых и в тех областях, где есть проблемы и где, Следовательно, не требуется «терапия». Терапевтическая процедура не станет менее «беспорядочной, импровизированной и ad hoc» благодаря тому, что в непроблематичных областях предпринимаются дальнейшие, «беспорядочные, импровизированные и ad hoc» исследования. Уорнок в известной степени откровенно обращает внимание на один недостаток - бесцельные исследования, чтобы помочь другому, а именно терапии без критерия... К несчастью, помощь такого рода неприменима.
Следует добавить следующее: любопытно, что при всем том подчеркивании факта, что язык не употребляется вне конкретных ситуаций и что должны учитываться цели, которым служит речь, лингвистические философы этого типа, по-видимому, предполагают, будто можно рассмотреть употребление языка совершенно безотносительно к каким-либо целям.
Реабилитация Уорноком новых видений в философии - прекрасный пример полного круга -уже отмечалась. Думали, что этот взгляд плохо согласуется с детальными исследованиями, которые по самой своей природе устраняют возможность видения -и действительно, первоначально они обосновывались как излечение видения, но на самом деле эти два взгляда, оказывается, счастливо уживаются в книге, то есть перед нами случай, когда в споре поддерживаются обе стороны. Этот симбиоз облегчается теорией интервала, точкой зрения, согласно которой вполне уместно в период между появлением великих идей быть мыслителем, копающимся в мелочах. Вообще это, быть может, и справедливо, если нет важных идей, то с этим мало что можно сделать, но та замена, которую описывает и к которой благоволит Уорнок, не является нейтральной и универсальной опорой для невдохновленной мысли, ожидающей вдохновения; наоборот, со всем своим акцентированием детализации и т. д. как положительных и освобождающих добродетелей - это сам по себе хилый рудимент одного частного видения, а именно витгенштейновского.
Есть один пункт, в котором Уорнок прав, хотя его мысль, увы, требует исправления на 180 градусов, это когда он связывает особенности (добродетели, как он думает), к которым он благоволит, с современной профессионализацией философии. Деятельность и результаты этой профессии таковы, что в большинстве случаев «широкая публика но находит, и нельзя ожидать от нее, что она найдет, в этом какого-либо интереса» (Уорнок). Именно так Уорнок приходит к выводу, что «только совсем недавно предмет или, скорее, задачи философии стали ясно отличаться от предмета и задач других дисциплин». (Это, несомненно, великая Революция в философии.) При условии, что эта область рассматривалась как охватывающая общие понятия, способы рассуждения, формальные аспекты нашего образа жизни, несколько удивительно слышать, что философия не представляет собой общественного интереса. Для философии, как она практикуется теперь, это, разумеется, не так, но объяснение будет слегка отлично от того, которое имеет JB виду Уорнок.
В действительности дело заключается не в том, что достижения техники и революция, возвестившая откровение, превратили наконец философию в профессию, а в том, что на существовавшую до сих пор профессию, не способную к чему-либо, снизошло откровение, каким образом оправдать то, что она хочет сделать. Приблизительное количество, распределение, социальная роль, происхождение, предыдущее образование и т. д. академических философов были бы, очевидно, теми же самыми, независимо от того, завоевали бы идеи Витгенштейна философский мир или нет. Эту ситуацию наилучшим образом можно понять при помощи закона Паркинсона, который применим как к профессии в целом, так и к отдельным учебным заведениям: предметы находят в таком количестве, чтобы занять персонал, предназначенный для обучения.
Или еще иначе можно понять эту ситуацию с точки зрения Жана-Поля Сартра -существование предшествует сущности. Безотносительно к тому, верна ли эта точка зрения вообще, она совершенно правильна в отношении философской профессии, которая существует задолго до того, как она определяет свою собственную сущность. Действительно, она часто изменяет определение своей собственной сущности, тогда как организации и люди остаются теми же. (Церковник, который утратил веру, отказывается от своей профессии; философ, который теряет свои убеждения, изменяет определение своего предмета.)
Возникновение лингвистической философии, этого странного незаконнорожденного дитяти мессианизма, Витгенштейна и оксфордского самодовольства, лучше всего можно понять именно в свете этого. Трансцендентальные суррогаты были неудовлетворительны, противоречили эмпирическому духу времени. Логический позитивизм был неудовлетворителен по ряду причин: непривлекательна логическая деятельность, которую он выдвигал в качестве программы, вызывали замешательство нигилистические следствия, которые он на самом деле имеет, если брать его серьезно (мир рассматривается в результате как повторение и конгломерат ощущений и чувств).
В этой ситуации образ действий и идеи Витгенштейна оказались неожиданной находкой. Он выдвинул интересные, хотя и ошибочные, идеи относительно того, почему философы должны позволить себе толкование «Оксфордского словаря английского языка», почему они не должны говорить ничего философского, но лишь описывать то, что мы обыкновенно говорим.
Его доводы в пользу того, чтобы не говорить ничего, не были сами по себе пустыми, хотя они и были уклончивы, таинственны и «невыразимы». Второе поколение сторонников этого движения, собственно «оксфордская философия» состоит по существу в том, чтобы не говорить ничего на двух уровнях вместо одного, распространяя идеи Витгенштейна, хотя и не признаваемые открыто, из которых следовало, что ничего не могло быть высказано.
Мое убеждение, что лингвофилософский комплекс взглядов, определений, способов действий и ценностей, так сказать, независим' от их рациональных объяснений (хотя, конечно, подкрепляется ими), может быть подтверждено фактом расхождений и колебаний в этих рациональных объяснениях. Терапевтическая доктрина, теория умерщвления или взгляд на (правильную) философию как на своего рода постоянного ночного сторожа, на предохранение против ложных и путаных учении без выработки чего-либо своего, не гармонируют ни с «пропедевтической» теорией, ни с идеей акушерства (новой науки высшей лексиграфии). Прибегают ко множеству несовместимых оправданий, эсхатологии', торжественных вступлений или регентств, в то время как сама вещь, которую оправдывают, остается без соответствующих различий.
Следует сделать некоторые дополнительные замечания о вредности самой сути лингвофилософского мировоззрения. Когда философы просто осуществляли толкование (буквальное) официального вероучения, это было правильно. Я не настолько компетентен и не настолько дерзок, чтобы обсуждать достоинства официальной теологии, но важно, чтобы все было совершенно честно. Вполне правильно, что религию преподают в семинариях, и совершенно естественно, что в семинариях занимаются ее изучением и толкованием, а не ниспровержением тех взглядов, которые преподносятся. Желающие сомневаться в основах или оспаривать их могут делать это где-нибудь в другом месте; их никто не вынуждает приходить в семинарию и рассуждать в соответствии с ее правилами.
Дело обстоит совершенно иначе, когда под предлогом того, что официальное вероучение совершенно нейтрально и является подлинным образцом ясного и беспристрастного мышления, преподносится мирская его версия. Демократизация страны, системы обучения привела к тому, что Оксфорд является основным центром обучения и, так сказать, социализации талантов, и особенно, конечно, нетехнических талантов, вышедших из всех классов и разделяющих самые различные мнения.
Благодаря господству оксфордской лингвистической философии эти люди неявно проникаются той общей атмосферой, в которой чем-то само собой разумеющимся считается, что наилучший вид мышления, наилучший вид интеллектуальной процедуры -это детальное, педантичное, скучное, позволяющее навязывать своп выводы
посредством «здравого смысла» и т. д., мышление, и, наоборот, что идеи, как правило, являются продуктом беспечности и беспорядка.
Я полагаю, что эта внушаемая и протаскиваемая точка зрения приносит наибольший вред не «специалисту-философу», который знает, как подвергнуть ее сомнению, а, скорее, большинству неспециалистов, усваивающих ее лишь «на ходу» (en passant). Именно неспециалист полубессознательно может принять точку зрения лингвистической философии на мышление и его роль в жизни. А при нынешних условиях набора студентов-выпускников это зло может принять национальные размеры.
Можно усмотреть любопытную диалектику в качество основной формы мышления прошлого столетия. На первой стадии, когда центр тяжести мысли еще лежит вне университетов, для нее характерна усиленная тяга к занятиям объективными вопросами, стимулируемая новыми перспективами, такими, например, перспективами, которые были открыты дарвинизмом. Следующая стадия, совпадающая с «профессионализацией» философской мысли, отмечается появлением формальных и эпистемологических тем; благодаря концентрации внимания па абсолюте, пли на чувственном данном, общественная и научная реальность низводится до роли простого «содержания», специфические особенности которого не имеют реального отношения к наиболее глубоким и важным видам истины. Это первая стадия выхолащивания мысли.
Но формальная и эпистемологическая традиция имеет, увы, свои опасности: нельзя полагаться на ее безвредность, так как эпистемология может быть радикальной. Прояснение критериев познания приводит вскоре к таким концепциям, как логический позитивизм. Эти концепции радикальны не потому, что они включают самостоятельное радикальное содержание, а потому, что их формальные эпистемологические критерии настолько жестки, что подрывают многое из того, что требует ортодоксия.
Это способствует дальнейшему диалектическому движению: отвергается вся в целом эпистемологическая, формальная, критическая ориентация во имя приоритета, неотъемлемой реальности объективного мира. («Не существует индивидуального языка и т. д. и т. д....» Витгенштейн «доказал», что наиболее удобным было всегда склоняться к тому, чтобы верить, а по Муру, утверждать, хотя они едва ли надеялись, что это когда-либо можно будет продемонстрировать, что мир во многом таков, каким он казался им, и что предполагать что-либо помимо этого или допускать глубокие или общие сомнения было бы лишь показателем путаницы и отклонения от нормального состояния...)
Но это возвращение к объективности не означает возвращения к тем интересным, содержательным вопросам, внутри которых первоначально и стимулировалась мысль, открытиям и постижениям естественных и общественных наук. Содержательные вопросы все еще держат вдали от философии, вне ее, благодаря формальному, лингвистическому статусу философии... В то же время любые критические взгляды, которые появляются благодаря размышлению над познанием и значением, также исключаются благодаря приоритету объективного мира...
Итак, мы остаемся с подвергнутым эффективной цензуре и тривиализированным объективным миром и по необходимости с безобидной философией... Эти два значительные сдвига, искусно совмещаемые и сочетаемые, гарантируют теперь тривиальность.

 
« Пред.   След. »
Техника
Техтворчество
Машины
Курьезы
История техники
Непознанное
НЛО
Опросы
В России установился строй:

Кто на сайте?
   
designed by sportmam