Рассматривая этические категории как отражение объективной диалектики функционирования и развития морали, следует в то же время отдавать себе отчет в том, что формы этого отражения исторически специфичны. Логика самодвижения идеи этики, развертывающаяся в систему взаимопереходящих категорий, исходит из наличия реального бытия нравственных отношений, воспроизводит в сфере всеобщего и необходимого (свойство категорий) историю развития нравственного самосознания. Воспроизведение динамики нравственных отношений в этических категориях осуществляется через принцип конкретного тождества содержательного и формального, полагающего не только их различие, но и единство.

Саморазвитие идеи этики, исходящей из единого содержательного понятия, являющегося логически и исторически первым, проходит ряд ступеней, каждая из которых фиксирует существенные качественные изменения этого самодвижения. Для исследователя по крайней мере две из них имеют существенное значение в понимании генезиса этических категорий: ступень непосредственного синкретического морального сознания и ступень рефлектирующего морального сознания, выявившего противоположность личного и общественного и предложившего содержательно-рассудочные этические системы как способ снятия этой противоположности.
В своих простейших формах моральное сознание связано с конкретными понятиями, призванными обуздать слепые зоологические побуждения отдельных индивидов, составляющих общность. Эти понятия существуют в форме нравственных ограничений. В свою очередь «нравственное ограничение касается всех членов общины... Нравственные побуждения несовместимы с инстинктом самосохранения, ибо принципиально противоречат ему, диктуя человеку поступки, подчас индивидуально вредные (самоограничение), а иногда даже и самоубийственные (самопожертвование)». Такую функцию нравственного императива исторически сыграли табу, среди которых два являются древнейшими, призванными подавить внутри общины зоологические половые побуждения и агрессивность: 1) не убивай отца, детей и братьев; 2) не вступай в половую связь с матерью, дочерью и сестрами. В первобытных тотемических общинах эти два принципа формулировались проще: 1) нельзя убивать тотем; 2) нельзя вступать в половую связь с тотемом.
На стадии становления нравственности эти принципы абсолютно конкретны, по существу своему они являются антропогенетическими. Однако именно в силу своей конкретности они содержат в себе возможность саморазвития, использования их императивной логики для регулирования и других сторон жизнедеятельности общественного человека, выявления во всех видах деятельности положительного и отрицательного и после-
дующего фиксирования этих сторон в понятиях «добро» и «зло» с углубляющимся абстрактным содержанием. Пока же на стадии становления нравственности табу «вмещает» в себя все возможные будущие определения. С одной стороны, табу выступает как абсолютно непосредственное отрицание зла, с другой стороны, оно никоим образом не является утверждением добра как такового (за исключением того, что само отрицание зла может в определенном смысле уже рассматриваться как добро). Таким образом, табу предстает как триединство следующих моментов: а) абсолютной невозможности зла в самом табу; б) абсолютной возможности добра в самом табу; эти противоположные и ограниченные определения табу снимаются в новом моменте как в своей истине: относительной действительности добра вне табу.
Этот период в нравственном развитии человечества представляет собой ступень непосредственного синкретического морального сознания. Табу - это выражение абсолютной противоположности добра и зла в синкретической нравственной практике.
Однако абсолютность противоположности добра и зла не есть истинная противоположность, ибо, являясь абсолютной, она пуста и бессодержательна и как таковая переходит в «свое иное», в столь же абсолютное единство добра и зла (этапу осознания этого единства соответствуют учения софистов). На этой ступени личность выступает как развившаяся субъективность, способная в форме морального релятивизма стать «выше» локально-общинных ограничений, усмотреть добро не только в следовании конкретным императивам, но и в качествах личности, в действиях, лежащих вне родоплеменных ограничений. Точно так же и зло личность способна усмотреть не только в нарушении конкретных предписаний, но и в действиях, лежащих вне их контроля. Однако это признание относительности добра и зла не может удержаться в сфере всеобщности (получить категориальное выражение) и приходит к своему самоотрицанию, которое снимает как конкретную форму антагонизма добра и зла, так и субъективно-формальное их примирение, сохраняя положительное и существенное, заключающееся в них.
Этот синтез антиномичности добра и зла происходит в сфере конкретности нравственного знания (Сократ).