Несмотря на очевидное смешение, сведение этических понятий к онтологическим и гносеологическим, все же в истории этики отчетливо проглядывается тенденция к развитию и обогащению сугубо этических категорий. Специфика этических категорий, ,их своеобразный шифр - «исхождение» из личности или «вхождение» в личность. Даже в сократовском афоризме чувствуется этическая направленность: это не просто «Познай!» (мир, природу и т. п.), а «Познай самого себя!». Там, где не хватало этических понятий, онтологические и гносеологические категории приобретали моральный оттенок.

Изменение содержания этических категории - это все большее освобождение их от онтологизации и гносеологизации и все большее включение в них характеристик, раскрывающих связь личности с обществом. Особенно отчетливо это можно видеть на примере категории «добродетель». Онтологизированное представление о добродетели в досократовский период, гносеологизированное представление у Сократа, у Аристотеля «этноируется»: добродетель - приобретенное качество души, сопряженное с совершенной деятельностью.
В эпоху Возрождения понятие добродетели приобретает еще более деятельностный смысл. Особенно четко это просматривается у Н. Макиавелли. Оценивая содержание понятия «virtu», употребляемого Макиавелли, Дживелегов пишет: «Это последнее слово ренессансного индивидуализма, венчание его теории с духом живого дела, прославление и апофеоз действенной энергии человека».
Через два столетия «virtu» теряет в этике «разумного эгоизма» индивидуалистические черты: добродетелью объявляется деятельность, продиктованная заботой об общественном интересе. Это представление о добродетели прочно утверждается в этике нового времени. «При всех определениях нравственности,- писал Юм,- обстоятельство общественной полезности всегда принципиально имеется в виду... каждое явление, которое способствует счастью общества, непосредственно зарекомендовывает себя как достойное нашего одобрения и благосклонности. Здесь налицо принцип, который в значительной мере объясняет происхождение морали».
Даже Кант, хотя и пишет, что мораль «вообще не нуждается ни в каком материальном определяющем основании свободного произвола, т. е. ни в какой цели, ни для того, чтобы узнать, что .такое долг, ни для того, чтобы побуждать к его исполнению», категорический императив формулирует таким образом, что вводит в него представление о всеобщем интересе: «Поступай так, чтобы твое поведение могло стать основой всемирного законодательства». А добродетель соответственно определяется через долг: «...ставшее навыком твердое решение исполнять свой долг и называется добродетелью... Добродетель... приобретается постепенно и называется у некоторых долгой привычкой (в соблюдении закона)».
Категориальная   структура  этического  сознания (и прежде всего знания) XIX века полностью подчинена и соответствует содержанию основного вопроса морали - о сочетании личных и общественных интересов. В системе категорий осознается сам основной вопрос морали. Из его обсуждения не только выросла этика французских материалистов, но и учения социалистов-утопистов, а также все разновидности утилитаризма. Можно и нужно критиковать метод теоретического решения и само решение этой проблемы, например в утилитаризме, но нельзя сказать, что категории этого этического направления стоят ниже уровня категориального освоения социальной действительности в духовной культуре той эпохи. «...Развитой коммунизм, - писал К. Маркс,- ведет свое происхождение непосредственно от французского материализма. Материализм этот в той именно форме, какую ему придал Гельвеции, возвращается на свою родину, в Англию. Свою систему правильно понятого интереса Бентам основывает на M0ipaли Гельвеция, а Оуэн, исходя из системы Бентама, обосновывает английский коммунизм».
Марксистское учение, возникшее в духовной культуре этой же эпохи, не отбросило категориального аппарата, выработанного в этических школах, обсуждавших проблему сочетания личного и общественного, но совершило переворот в указании практических путей решения этой проблемы, показав одновременно, что все теоретические модели решения этой проблемы в рамках буржуазных общественных отношений несбыточны, утопичны.
«Произведения двух крупнейших практических философов новейшего времени, Бентама и Годвина, особенно последнего,- писали Маркс и Энгельс,- также являются почти исключительно достоянием пролетариата, Если среди радикальной буржуазии и существуют последователи Бентама, то ведь только пролетариату и социалистам удалось, отталкиваясь от него, шагнуть вперед».